Лавочник взглянул мне за спину. Я по инерции оглянулся тоже. Никого в лавке, кроме нас двоих не было. Лавочника, как ни странно, это обрадовало. Он наклонился и достал запечатанный кувшин[1].

— Думаю, это в самый раз…

—?

— Ракы! Не буду врать, что лучшая в городе, но весьма достойная и очень крепкая, — продолжая улыбаться, пояснил старик.

— Назовите цену, — согласился я и почему-то добавил, ляпнув. — Торговаться не буду!

— Ай-яй-яй, — покачал головой лавочник. — Так уж плохи дела? Впрочем, не стану совать свой любопытный нос в чужие проблемы. Но и наживаться на беде уважаемого господина я тоже сейчас не буду. Но если еще раз как-нибудь заглянете ко мне в счастливом расположении духа, то тогда — не обессудьте… Обязательно вас разведу на несколько лишних монет! — лавочник рассмеялся.

Поневоле и я не смог сдержать улыбки после изящной и остроумной речи старика. Расплатился, поблагодарил, вышел вон.

Опять не обратил внимания на Черную феску, чем, кажется, вообще сбил с него спесь и грозный вид.

«Бог мой! Как же все-таки часто люди слабы и примитивны в своем поведении, реакциях. Взять, к примеру, эту Черную феску. Ничего не боится, взгляда не отводит, всегда готов к драке… А стоило только пару раз не обратить на него внимания, и вот уже растерян, и „белки глаз уже дико не вращаются“, как пишут, порой в книжонках. Да что он⁈ Я еще с десяток минут назад чуть не „взорвался“ (кстати, тоже из чтива сравнение) от мыслей, разглядывая себя в зеркале, а стоило послушать остроумную речь хитрого старика, как уже…»

— Ай! Верблюд!

Я вздрогнул и от неожиданного удара, и от женского восклицания. Весь в своих мыслях не заметил, как при входе на постоялый двор в дверях столкнулся с женщиной, так несправедливо окрестившей меня. Мой поступок заслуживал звания не верблюда — я же не плевался, — но точно осла.

— Простите, простите меня! — я тут же бросился горячо извиняться, всем своим видом демонстрируя и искреннее раскаяние, и неподдельное почтение. — Я задумался, не заметил вас, уважаемая… (О, черт! Как её называть: сударыня? Ты — идиот⁈ Может, ханума⁈ Ты — точно идиот!) госпожа! Госпожа! Чем я могу исправить свою ослиную неловкость? Любое ваше наказание я восприму, как дар небес!

Госпожа, выслушав мою пламенную речь, перестала растирать ушибленный бок и стала пристально меня рассматривать. Я, не переставая выражать рабскую покорность, занялся тем же.

Мы были в неравном положении. Я — как на ладони. Она — вся укутанная с ног до головы, только глаза и видны. И я совсем не Дон Жуан, которому было достаточно женской пятки, чтобы составить цельный образ. Но то, что мне было разрешено лицезреть, все-таки хватило, чтобы сделать несколько выводов.