«Она точно зовет меня к себе!» — на полусогнутых ногах, я поплелся к себе в номер, понимая, что прямо сейчас у меня не хватит ни сил, ни, прежде всего, трезвого ума, чтобы воспользоваться этим приглашением и не попасть под страшные жернова мусульманской этики.

«Нет! Без ста граммов не разберусь! Только дров наломаю!» — был мой вердикт.

Едва войдя в комнату, я тут же раскупорил кувшин и сделал большой глоток ракы, которую я всегда называл ракией. Лавочник не врал: не выдающаяся, но крепкая. Но в моем положении крепость была предпочтительнее. Алкоголь широкой рекой пронесся по оголенным нервам-проводам, но не закоротил их, а, наоборот, чуть притушил. Начал успокаивать.

Вспомнил, как во время моего пребывания в Стамбуле мне неожиданно понравилась ракия не в чистом виде, а смешанная с водой и льдом и отдающая анисом. Приобретала при этом цвет бледного молока или нашего деревенского самогона.

Обвел комнату взглядом. Да, есть! И кувшин с водой, и высокая глиняная чашка. Со льдом — понятное дело — хрен мне! Тут же смешал оба напитка, отдавая безусловное предпочтение ракии.

Полную чашку выпил в один присест. Выдохнул. Теперь можно было «трезво» рассуждать. И рассуждения мои не касались того, пойду я к прекрасной незнакомке или нет. Пойду обязательно.

Рассуждения мои опять вернулись ко мне, как к Спиридону и Косте. Я пока не знал, для чего меня послали сюда. Но одно я уже знал точно. Тот Спиря, который пару дней назад сидел в теплых Салониках и был не очень-то доволен своей жизнью, должен был винить в этом только самого себя. Окруженный с детства любовью и опекой родителей и старшей сестры, он так привык к такому комфорту, что боялся всех вызовов судьбы.

И не важно, подразумевал ли этот вызов кардинальную смену образа жизни или предлагал хотя бы ничтожный сдвиг в судьбе. Спиридон и в том, и в другом случае предпочитал не принимать этот вызов, сохраняя обретенный, но уже порядком опостылевший комфорт. Понимал свою слабость, винил себя за то, что упустил тысячи возможностей, которые могли изменить его жизнь. И часто тот Спиридон видел и понимал, что зря испугался, что, решись он на поступок, сейчас было бы все по-другому: и жил бы лучше, и был бы счастлив.

«А, ведь, наверное, Господь подумал: достал ты меня, Спиридон! Я столько раз открывал перед тобой разные двери, а ты ни разу даже не попытался заглянуть в эту дверь. Я уже не говорю — переступить через порог. Ну, что ж! Не хочешь по-хорошему — на, получи!»

И, опля! Спиря теперь в Стамбуле XIX века, сидит на полу, пьет ракию, смешанную с водой, и… улыбается. Потому что еще одно можно было сказать со всей определенностью: на полу сидел уже не тот Спиридон.