И в какой-то момент поняла — у меня больше нет ничего, что можно было бы скрывать.
Он уже видел меня на дне. Видел мой страх, кровь, позор. Осталась только правда.
— Хорошо… — выдохнула я. — Ты хочешь знать? Хочешь узнать, кто он для меня?
Ник кивнул.
Я уставилась в лобовое стекло, и перед глазами всплыло лицо моего мучителя. Угрюмое, потное, с перекошенной ухмылкой, с глазами, в которых не было ни капли человеческого.
— Мне было двенадцать лет, — начала я. — Он был нашим соседом. Жил в квартире напротив. Занимал высокую должность в полиции, и в какой-то момент его семья переехала в большой дом. Но он всё равно приходил в ту квартиру… Почти каждый день.
Я глотнула побольше воздуха.
— Сначала он просто смотрел. Потом… начал трогать. Потом…
Слова задохнулись, и я ощутила, как всё тело начинает трясти. Я закрыла глаза. Если бы я не продолжила сейчас — я бы уже не смогла никогда в жизни.
— Сразу после того как мама пропала, отчим… — я замялась, сжала губы до боли. — Он заставлял меня ходить к нему. Говорил, что так нужно. Что у него… что у нас будут очень большие проблемы, если я откажусь. Что этот человек может сделать что-то очень страшное. Хотя что может быть страшнее того, что он итак делал со мной?
Ник не дышал. Я это чувствовала.
— Я не знаю, чем он угрожал отчиму, но я не смела ему перечить. Это продолжалась годами. Я думала, что, когда я стану старше, он оставит меня в покое, но это не заканчивалось…
Губы дрожали. Лицо горело.
— Я больше не могла это терпеть, — прошептала я. — Сбежала. Хотела скинуться с крыши, но не решилась… Пришла к вам. Вы приютили меня, а я… В общем, то, что в твоем клубе и в квартире был обыск— это все моя вина. Он искал меня… Откуда-то узнал, что меня видели в клубе, и вот… Мне нужно было сразу уехать, но я не могла уехать от тебя… Прости. Я так виновата!
Я не заметила, как по щекам снова потекли слёзы. Это уже была не слабость. Это была исповедь.
Я резко втянула воздух, с трудом разлепляя губы:
— Теперь ты знаешь.
Тишина заполнила салон, тяжёлая, вязкая. Только шум дороги под колёсами. Только мой пульс, гремящий в ушах.
Я ждала… я даже не знала чего.
Отвращения? Молчаливого осуждения? Или — худшего — жалости?