Оказалось, что нет. Этот попался то ли потрезвее, то ли действовал в духе традиций. Заорал на весь зал:

— Кто виноват?

Зал хором, моментально сплотившись:

— Татьяна.

И половина участников разом завела песню:

Нас Лев Толстой журит, журит

И пить нам водку не велит,

Но мы сегодня пьяны.

Кто виноват? Татьяна!

В кармане без изъяна, изъяна, изъяна

Не может быть Татьяна, Татьяна, Татьяна.

Все пустые кошельки,

Заложены часы…

— А кто виноват? — не унимался стоявший на столе и пытавшийся дирижировать руками студент.

— Татьяна!

Только отпели очередной куплет, в очередной раз обвинив Татьяну во всех бедах, другая компания громко запела свое:

Снег кружится — январь,

В день Татьянин как встарь

По стаканам вино разливается.

Помнишь старый указ в день Татьянин у нас

Всем студентам гулять разрешается.

Конкуренции между спонтанно сложившихся хоровых обществ не вышло. Теперь уже все дружно подхватили, не особо заботясь о слаженности:

Повалился словно столб,

Головой об землю хлоп, —

Ноги сами собой разъезжаются.

Поскользнулся — и в сугроб.

Поцарапал щеки, лоб, —

Ноги сами с собой заплетаются.

От зари до зари, как зажгут фонари,

Все студенты по улицам шляются.

Они горькую пьют, на начальство плюют

И еще кое-чем занимаются.

Новый оратор на столе, а «дирижёр» взлетает к потолку.

— Это стыдно! Стыдно… В такое время праздновать, когда еще не остыли трупы наших товарищей…

— Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! Слазь со стола! — гнали говоруна студенты из тех, кто побогаче или поумнее. — Хватит с нас митингов. Не все в восторге от ваших революций. Нам учиться нужно. Профессию получать…

— Немедленно прекратите! Вы… Вы… Подстилки самодержавия — вот вы кто! Соглашатели!

— Сессию-то сдал, умник?

Жестко тут, я смотрю. Того глядишь подерутся. Дуэль на сосисках или пивной бутылкой по чайнику. Кажется, у них это называется альма-матерь. Или матер?

Не зная, что мне делать, принялся слоняться по залу. Невольно слушал чужие разговоры. Вернее, всего два их варианта. Пьяные признания в любви, звучавшие довольно двусмысленно в сугубо мужском обществе. И сетования, что нет былого бесшабашного веселья в Татьянин день.

Не удержавшись от соблазна, громко процитировал классику невеселой компании, оплакивавшей упадок студенчества:

— Грубый век, грубые нравы. Романтизьму нету.

— Вот! Вот! — завопил взлохмаченный студиоз в съехавшем набок пенсне, размазывая слезы по лицу и тыча в меня пальцем. — Не студент, а понимает!

— Грубый век, — согласились его собутыльники и протянули мне бутылку. — Выпей с нами, собрат!

— Вас ожидают, товарищ Командор, — тихо шепнул мне на ухо незаметно подобравшийся в бурной толпе длинный нескладный юнец с очень серьезным лицом и бегающим взглядом.