В 2024-м — два звонка и электронная заявка. Здесь — три дня и целая операция. Но результат — одинаковый: ресурсы на посевную — добыты.
Деревня показалась за поворотом — знакомые крыши, дым из труб, церковь без креста (склад), школа, правление. Дом — с ещё незамёрзшей лужей у калитки.
Валентина вышла на крыльцо. Посмотрела — и по лицу поняла: привёз.
— Получилось? — спросила она.
— Получилось, — сказал я.
Она улыбнулась. Не уголками — шире. И сказала:
— Щи — горячие. Иди ешь.
Щи были горячие. С капустой и картошкой. И пахли — домом.
Осталось — главное. Посевная. Первый настоящий экзамен. Первая борозда. Первый шанс — доказать, что слова стоят дела.
Апрель — на пороге.
Глава 14 Соловьиный край
Звонок застал меня в гостинице «Соловьиный край», на продавленной кровати, в десять вечера, когда я лежал с блокнотом и считал тонны селитры. Телефон — общий, на этаже, в коридоре, у вахтёрши. Вахтёрша — тётка с химической завивкой и голосом сирены — проорала в коридор: «Дорохов! К телефону!»
Я вышел. Взял трубку. Голос Валентины — знакомый, мягкий, но сейчас — с другой нотой. С той нотой, которая у матерей появляется, когда ребёнок сделал что-то, за что ей стыдно, и она не знает — плакать или кричать.
— Паш, — сказала она, — Мишку вызвали к директору. Разбил окно в школе. С Генкой Сальниковым и Витькой Прохоровым. Кулешов грозит исключением.
— Окно, — повторил я.
— Камнем. Мальчишки кидали камни в стену — «кто выше попадёт». Мишка попал в окно. Второго этажа. Кабинет физики. Стекло — вдребезги, на учительский стол, осколки — везде. Хорошо — никого внутри не было.
— Мишка цел?
— Цел, — Валентина помолчала. — Паш, это третий раз за четверть. Первый — курение за школой. Второй — подрались с Васькой из девятого. Теперь — окно. Кулешов сказал: «Если отец не возьмёт в руки — пойдёт по кривой дорожке.»
— Я завтра вернусь, — сказал я. — Поговорю с Кулешовым. И с Мишкой.
— Паш… — пауза. Валентина крутила кольцо — я не видел, но знал. — Паш, только не бей его. Пожалуйста.
«Не бей.» Она просила. Это значило — «прежний» Дорохов бил. Порол ремнём, как тогда считалось нормальным. Как миллионы советских отцов — молча, привычно, «для науки». Мишка — ждал ремня каждый раз, и каждый раз получал. И каждый раз — ничего не менялось. Потому что ремень не меняет. Ремень — учит бояться. А бояться — не значит уважать.
— Не буду, — сказал я. — Слово.
Повесил трубку. Вернулся в номер. Лёг. Потолок — трещина от двери до окна. Коты — во дворе.
Мишка. Четырнадцать лет. Длинный, нескладный, «одни локти и колени». Похож на мать — светлые волосы, голубые глаза, мягкие черты, — но характер от «прежнего»: упрямый, вспыльчивый, замкнутый. Школьная форма — мятая (принципиально). Свитер с растянутым воротом. Кеды (мечтает о кроссовках — дефицит).