Я снял трубку и набрал бухгалтерию:
— Зинаида Фёдоровна, зайдите, пожалуйста, с уставом и регистрационными. Да, услышали уже?.. Вот. Начинаем переоформляться. По закону — как и жили.
Глава 19 «Незаменим на месте»
Звонок, о котором предупреждал Корытин, раздался шестого июня, в понедельник, в десять утра — аппарат любит понедельники и круглые часы. Звонил не секретарь и не помощник — звонил сам председатель будущей госкомиссии, человек, чью фамилию я знал по газетным подвалам о реформе, и разговор он построил так, как строят разговор люди, не привыкшие слышать «нет»: без вопросов.
— Павел Васильевич, решение в целом состоялось. Комиссия создаётся в июле, вы предлагаетесь на заместителя председателя — аграрная практика, кооперативный сектор. Ранг приравнен к заместителю министра, квартира в течение года, работа — та самая, о которой вы говорили с трибуны: чтобы проверяли, где люди, а не где деньги. Только теперь вы будете определять, как проверять. В среду за вами пришлют машину до Курска, четверг — Москва, оформление представления. Вопросы?
Девять лет я готовился к этому разговору — и всё равно секунду молчал. Мне предлагали не должность — мне предлагали рычаг длиной во всю страну, и человек на том конце провода знал цену этому рычагу.
— Вопрос один, — сказал я. — В четверг в Москве меня примут с документом на двенадцати страницах. Прошу прочесть его до оформления представления, а не после.
— Что за документ?
— Обоснование, почему ваш заместитель принесёт реформе больше пользы в должности председателя колхоза. С цифрами.
В трубке помолчали. Потом сказали с интересом:
— Привозите. Но учтите, Дорохов: я таких документов видел много. Все они называются «боюсь Москвы», как их ни озаглавь.
— Мой называется иначе, — сказал я. — До четверга.
Трубка легла на рычаг, а я какое-то время смотрел в окно правления, на улицу, по которой Толик нёс с почты свежие газеты, на ребятню, гонявшую на велосипедах к пруду, на всю эту июньскую, налившуюся зеленью жизнь, которой не было никакого дела до Старой площади. Когда-то, в начале этой жизни, в этом же кабинете я снял трубку и услышал первый в своей здешней жизни московский голос — и тогда от того звонка зависело всё, а я не значил ничего. Теперь звонила сама реформа, лично, — а зависело от этого звонка, если разобраться, до смешного мало: хозяйство стояло, люди работали, дочь сдавала сессию, и моё «нет» было давно выношено, выверено и отрепетировано до последней запятой. Аппаратная карьера девять лет шла ко мне в гору — и пришла ровно к тому моменту, когда мне с неё уже нечего было взять.