Глава 14 «Изучение»
Комиссия приехала одиннадцатого января, в понедельник, по санному первопутку — зима в восемьдесят восьмой вошла снежная, с метелями на Рождество, и дорогу от райцентра грейдер чистил под их приезд дважды. Без предупреждения не обошлось — Дымов позвонил в пятницу: «Выезжают. Пятеро. Председатель — Лысенко». Я выслушал состав и отметил главное: четыре фамилии областные, знакомые, рабочие. Пятая — нет. «Чергинец, представитель сектора, Москва», — сказал Дымов и сделал паузу, в которой уместилось всё, что он об этом думал.
В выходные перед приездом я сделал единственное приготовление, которое себе позволил: прошёл по хозяйству обычным воскресным обходом, чуть медленнее обычного. Не проверял — смотрел. Цеха, ферма, мастерская, новая водогрейка, мишкина диспетчерская с её аккуратными журналами. Девять лет работы стояли на месте и никуда не собирались. С этим ощущением — не уверенности даже, а простой материальной наличности сделанного — встречать любые комиссии можно было спокойно.
Сухоруковский прогноз сбылся по всем пунктам, включая нейтрального председателя.
Встретили мы их буднично — как договаривались на январском военном совете малого круга: никаких накрытых столов, рабочий день, хозяйство функционирует. Лысенко поздоровался со мной за руку, представил состав и зачитал предписание: «изучение опыта и практики артельного хозяйства в соответствии с поручением». Срок — неделя. Я ответил протокольно: помещение для работы выделено, документы — по первому требованию, люди — в рабочее время, не отрывая от смен. Лысенко наклонил голову: порядок его устраивал.
Чергинец оказался человеком лет сорока пяти, в хорошем московском пальто, с лицом гладким и непримечательным настолько, что через час я бы не вспомнил его в толпе. Такие лица не выдаются от природы — такие лица нарабатывают. Он единственный из пятерых не записывал ничего при знакомстве. И единственный, кто на обходе цехов смотрел не на чаны и журналы, а на людей: цепким, быстрым, оценивающим взглядом — кто держится как, кто отвечает как, кто отводит глаза.
По людям он и пошёл — со второго дня, в точности по сухоруковской сорочьей сводке.
Деревня встретила комиссию по-своему, и это «по-своему» стоило отдельной записи. Никто никого не инструктировал — я на этом стоял твёрдо: ни собраний, ни накачек, ни «к нам едут, держитесь». Инструктаж деревня провела сама, своим вечным способом — через магазин и колодец, — и провела куда тоньше, чем сумел бы я. Лиза формулировала это покупательницам так: «Едут смотреть, как мы живём. Ну и пусть посмотрят, как мы живём». В этой фразе помещалась вся оборонительная доктрина: не прятать, не казать, жить. Антонина выразилась короче: «У меня в цеху всегда чисто. Пусть хоть каждый день ездят». А Кузьмич, услышав новость, спросил только: «Кормить из чьих фондов будем?» — и, узнав, что обедают приезжие в общей столовой за свои, согласно тронул кепку: порядок.