Вражеская орда выплеснулась на берег и бросилась на наши разбитые, спешно вырытые окопы. Никольскую сопку защищала жалкая горстка солдат: вовремя подоспевшие матросы «Авроры», чудом уцелевшие артиллеристы Максутова, местные добровольцы из охотников и мы, двадцатка амурских казаков.

Началась самая страшная и самая невозможная рукопашная рубка в истории обороны Камчатки. Битва на штыках, прикладах, ножах и зубах. Вражеский штурм под аккомпанемент ружейных очередей докатился до наших укреплений.

Красный мундир выскочил прямо на бруствер надо мной. Его сверкающий штык устремился мне в грудь. Я инстинктивно ударил по стволу левым предплечьем, отводя удар в сторону. И тут же, не вставая с колен, всадил ему тяжёлую пулю из британского револьвера в живот. Враг упал на меня бездыханным кулем.

Справа от меня огромный французский зуав в красных шароварах оглушил Ивана Терентьева сокрушительным ударом приклада в висок. Ваня рухнул без сознания. И когда зуав занёс штык для добивающего удара, Фёдор с ревом вылетел из-за разбитой пушки, дёрнул винтовку француза на себя и вогнал свой левый кулак, твёрдый как кузнечный молот, прямо в лицо врагу. Хруст сломанной челюсти потонул в общем шуме железа.

Я не помню, как опустел разряженный барабан. Помню только, как в моей руке оказался тяжелый, скользкий от крови поварской тесак, а в левой пустой револьвер, которым я орудовал как кастетом.

Прославленный военный механизм англо-французской армии дал первый сбой: вражеский десант не захватил эти позиции, как планировалось, слёту. Шаг за шагом, отстреливаясь и огрызаясь отчаянными штыковыми выпадами, перехватив раненого Максутова на руки, мы отходили от разбитой батареи вверх на заросшие склоны Никольской сопки.

Захватив берег, британские пехотинцы, уверенные в скорой победе, яростно рвались за нами, взбираясь на крутые склоны по осыпающимся камням.

— Веди их выше! В стланик! На скалы! — хрипло шептал Гаврила Семёнович. Из-под пробитой фуражки урядника сочилась кровь.

Мы отступали на самый верх Никольской горы. Туда, где среди крутых каменных осыпей прячутся густые, непролазные заросли камчатского кедрового стланика. Кустарника, чьи корни и ветви переплетались так плотно, что сквозь них не мог продраться даже медведь.

Для европейцев это была непроницаемая стена. Для нас, таежников, это были родные, пробитые звериные тропы. Где европейская линейная тактика и красивый сомкнутый строй не будут работать. Здесь начиналась наша территория.

Ополченцы и казаки рассыпались за деревьями и прятались за валунами, как невидимые лесные духи. Английские морпехи, без должной разведки сунувшиеся на гору, которая по их плану должна была быть безлюдной, безнадёжно запутались в густом, пружинящем ольшанике, который срывал с них шапки и цеплялся за длинные мушкеты. Неприятельская стрельба шла вслепую, их пули летели в верхушки деревьев наугад.