Я понял, что речь о Шнайдере.

— Что пообещал?

Рыжий оскалился:

— Деньгу, видать, большую. Че ж еще. Этого я не ведаю, — пожал плечом.

— Значит, вся эта кутерьма, драка — ради меня?

— Ага, — кивнул он. — Колесо и так рвать когти собирался из города. А тут решил напоследок срубить деньжат. Чтобы уйти с прибытком. Казаки-то ваши… — он поморщился, — вчера ночью малину Мишину накрыли, людей уважаемых похватали. Вот Миша и решил: ватагой нашей шуму навести напоследок — и вон из города.

— Взять меня как собирались? — уточнил я.

— Как велено было, — рыжий дернул плечом и зашипел от боли. — Целого притащить надобно к тому дворянчику. Вот в толпе тебя Сиплый с Мотыгой и должны были захомутать.

— А Настю тогда зачем? — спросил я.

Рыжий хмыкнул:

— Косой приметил, как ты на девку эту пялишься. Он за вами следил всю дорогу. Вот и сказал очкастому да Колесу. И когда стало ясно, что тебя взять не выходит, очкастый тот Мише скомандовал девку брать. Знали ведь, что ты сам прибежишь, — осклабился он.

— И куда ее увезли?

Рыжий расплылся в ухмылке, обнажив желтые зубы:

— Дык, вестимо, в Ставрополь они поехали.

— Кто поехал? — спросил я.

— Тот дворянин в очках, — буркнул он. — Миша Колесо. Да с ними еще трое наших. Федька Кривой, Гнат Оглобля и Сизарь…

— Сизарь?

— Угу. Нос у него, будто клюв, и шрам старый от ножа — от уха до подбородка почти.

— На пролетке, этот ваш зоопарк, двинул? — уточнил я.

— Чаго? — не понял он.

— На пролетке, говорю, уехали?

Рыжий фыркнул:

— Да не… пролетка та только по городу, али летом. А по снегу в такую даль — намаешься. Возок неподалеку был, крытый, на полозьях добрых. На него пересели. По снегу сподручнее, чем колеса на каждой станции менять да тракт месить.

— Где их в Ставрополе искать? — спросил я.

Тут рыжий замялся:

— Про то не ведаю, хоть убей. Мы ж здесь уже несколько лет промышляем. Сначала под Студеным, а теперь под Колесом. Миша сказывал, что это ты Студеного на каторгу спровадил. А они с ним как братья были. Вот он на тебя и взъелся.

Понял: ничего нового он больше не скажет. Так что я отправил варнака на тот свет — как и подельника, который так и не пришел в сознание.

«Как-то же эти уроды должны мне были весть передать или еще что… — думал я, выходя во двор. — Неужели оставили этих тут, зная, что я приду?» Сначала картинка не складывалась.

Я вскрыл дом, поковырявшись стилетом в замочной скважине, и прошел внутрь. Небольшой одноэтажный, комнат пять. Почти сразу попал в гостиную. На столе лежала записка.

Развернул.

Почерк аккуратный, совсем не «разбойничий»:

«Ставрополь. Улица Тараевская. Дом 4. Приходи один — девка твоя будет там. Шашку принесешь — отпустим обоих».