А твои егеря из зарослей как вымахнут – и сразу в проём! А там и мои сотни подлетят. Главное – это пушкарям на стенах пальники зажечь не дать. Егоров задумчиво потер небритый подбородок. – Дерзко, Григорий Михайлович. Ох, дерзко… А если раскусят раньше времени? Поздеев обернулся к Егорову и прищурился: – Да нет, до поры до времени не раскусят, если уж только у самых ворот. Одно худо, Алексей Петрович. Мои ребята только ведь саблей махать умеют да по матушке кричать. А там, у ворот, капрал какой-нибудь обязательно лаяться начнет – кто такие, зачем сено? Хорунжий мой, он рожу, конечно, скорчит, шляпу на глаза нахлобучит, но как только рот откроет – всё ведь тогда, пиши пропало. Есть у тебя кто из господ офицеров, чтоб по-французски складно балякал? Алексей задумчиво кивнул и жестом подозвал подпоручика Завражского из конно-егерского эскадрона. Молодой офицер, подтянутый и сосредоточенный, мгновенно вырос перед генералами. – Вот, Григорий Михайлович. Сей подпоручик в кадетском корпусе за произношение похвальный лист имел. По-французски не хуже нашего говорит. Если сменит мундир на крестьянский кафтан – сойдет за сына местного мельника. Он и будет зубы заговаривать. Только погрязней лицо ему сделать. – Вот и славно! – Поздеев хлопнул по колену. – Ефимка, принимай подпоручика в артель. Переодевайтесь живо, ребятки. Арбы уже за поворотом, сено свежее, духмяное, с горкой. Капрал и не учует, что под ним казаки затаились. Через полчаса по пыльному подъезду к Чеве медленно потянулись три тяжелые арбы. Колеса жалобно ныли и скрипели, волы лениво переставляли копыта. На переднем возу, свесив ноги и лениво помахивая хворостиной, сидел Шестопалов в широкой соломенной шляпе. Рядом, в заношенном жилете, понуро шел Завражский, изображая смертную усталость. В самой крепости было по-прежнему тихо. Тяжелая кованая решетка – герса – была поднята лишь наполовину. Французский капрал, истый галл с лихо закрученными усами, лениво отлепился от притолоки и вышел навстречу, преграждая путь штыком фузеи. – Halte-là! – звонко выкрикнул он, подозрительно оглядывая возы. – Où allez-vous, paysans? Qu’est-ce que c’est que ça? (Стой! Куда прёте, мужики? Что это такое?) Завражский, не дожидаясь, пока арба замрет, затараторил на чистейшем парижском наречии, активно размахивая руками и мешая жалобы с проклятиями в адрес интендантов, которые «забыли оплатить прошлую поставку», но приказали везти свежее сено лично для лошадей господина коменданта. Капрал опешил от такой беглой и дерзкой речи «деревенщины»,