прикрываясь выступами стен, вел беглую перестрелку с выбегающими во двор солдатами гарнизона, Шестопалов с остальными казаками из группы захвата бросился к стене арки. Там, в глубокой нише, крепился воротный механизм. Тяжелая чугунная цепь уходила вверх, к блокам. Хорунжий рванул стопорный рычаг, и четверо, навалившись всей массой на рукояти во́рота, начали с хрипом вращать вал. – Навались, ребята! Дружней! – рычал Ефим, сам вцепившись в засаленное железо. Скрежеща и высекая искры из пазов, кованая герса медленно, по дюйму, поползла вверх. В образовавшийся проём тут же проскользнули еще двое казаков, открыв огонь из подобранных фузей. Наконец, когда герса с грохотом зафиксировалась в верхнем положении, Шестопалов выскочил из арки и, сорвав шляпу, бешено замахал ею в сторону несущейся подмоги. – Сюда, ребята! – взревел он. – Проход открыт! В открытый зев ворот, оглашая своды гиканьем, влетели казачьи сотни Поздеева. Следом за ними в арочный проём ворвались егеря дозорной роты Осокина, а уж за ними, сверкая штыками, хлынули стрелковые роты Бегова и Максимова. Теперь это был уже не просто налет, а самый настоящий штурм. Конница пролетала двор насквозь, рубя замешкавшихся на ходу, а пехота, рассыпаясь по галереям и лестницам, прижимала французов к стенам. Грохот выстрелов и лязг стали заполнили всё пространство крепости. Прошло менее четверти часа, и шум внутри Чевы пошел на убыль. Из задымленных казарм и конюшен казаки и егеря выводили защитников – бледных, с перекошенными от пережитого потрясения лицами. Солдаты-новобранцы из маршевой роты и пожилые инвалиды гарнизона испуганно жались к каменным стенам, поспешно складывая ружья в указанные места. Комендант вышел в центр двора. Руки его заметно дрожали, но он старался сохранять офицерскую выправку. Увидев русских генералов, въезжающих во двор, француз замер и, когда всадники осадили своих коней, обратился к Егорову с надломленной твердостью: – Я шеф де батайон [12] де Вильнёв, комендант Чевы. Мы признаем поражение и передаем вам крепость, господин генерал. Но я прошу вас о милости, принятой между благородными противниками: оставьте моим офицерам их личное оружие. Это вопрос нашей чести. Алексей спокойно выслушал коменданта. Его лицо, покрытое дорожной пылью, оставалось непроницаемым. Он посмотрел на майора сверху вниз, в его взгляде не было издевки – лишь суровая правда войны. – О чести, господин майор, следовало помышлять до того, как крепость оказалась в наших руках, – негромко, но отчетливо произнес он. –