и из Н (М) я перескочил в чистое М. Поэтому повторяю: я изгнан из Эдема за то, что не пал. Но мое непадение и было падением. Высокое у людей — мерзость перед Богом. Теперь второе. Всю жизнь я ел себя. Я жил в погрешности, был погрешностью и писал о погрешности в некотором равновесии. Т. освободила меня от самопоедания, и я перестал писать. Я знаю, самое главное — не писать, а быть . Я был в Эдеме. То ли это бытие, которое повелено? Я радовался, я рад был продолжать жить так и дальше in infinitum. Было ли это действительно infinitum или только indefinitum? Есть определенные ситуации, и то, что в одной ситуации грех, в другой — праведность. Раз, когда я уже лег спать, Т. спросила: спишь сном праведника? И я понял, я и раньше понимал это: я не праведный грешник, а лицемерный грешник, лицемерие было не сознательным, не намеренным и тем хуже — самой моей ноуменальной сущностью, монофизитизм — моя искренняя ложь или лживая искренность. Гоголь не раз говорил о своей душевной черствости, то есть о маловерии. У меня душевная черствость, от этого монофизитизм. Душевная черствость — это слабость духа. Но если Гоголь умер от отвращения к этой слабости духа, от тоски по силе духа, то не есть ли это уже сила духа? Я опять оправдываюсь, но я действительно не нахожу себе места, не нахожу своего места в трансцендентной ситуации, в которую меня ввел Бог. Я бесконечно благодарен Ему за мою энтелехию, за подземный ручей, разлившийся и затопивший всё вокруг меня, за то, что я тону в нем, я верю, что в этом мое спасение, и всё же не могу установиться в нем, найти и понять свое новое место в жизни. Мне казалось: вот я дошел до какой-то высокой ступени. И Бог послал мне опустошенный, невидящий взгляд. Я продолжал идти выше — так мне казалось. По человеческим понятиям, это и было выше. Может, и по Божеским, но, по-видимому, еще абстрактно, а не экзистенциально. В самом вопросе я нашел ответ на вопрос: что делать? и формулировал: быть не при деле — это и значит: не иметь где приклонить голову. И, по-видимому, испугался. Тогда Бог и послал мне неслучайную случайность. Я спустился вниз. Но, может, этот спуск был подъемом? Вергилий вел Данте по аду и чистилищу, а в Раю путеводительницей стала Беатриче. 12 октября. Когда в субботу я окончательно вернулся в город и после утомительного дня лег в свою старую кровать, я подумал: всё-таки удобная кровать, укромный угол в моей комнате. Но уже через день или два понял: да, удобная кровать, укромный угол, но в Пухолово в неудобной кровати я был