защищен, ощущал Verborgenheit, за стеной была Т., она сама была моей стеной, за которой я укрывался от агрессии жизни, радиус жизни сократился, именно там была Verborgenheit, а здесь — Unverborgenheit, радиус жизни снова стремится к бесконечности, и я ощущаю себя точкой, затерянной в бесконечном пространстве, Господи, помилуй. Вчера была Т. Около года тому назад Т. сказала: такие отношения не стоят на месте, идут вперед. Тогда я не понимал этого, Т. оказалась права. Но верно и другое: если отношения идут назад, то они прекращаются. Если же прекратятся, что останется мне? До неслучайной случайности самым главным для меня была радость страдания, тогда Бог принимал меня. Почему эта радость прекратилась? Не знаю, неслучайная случайность прекратила ее. Может, я зашел слишком далеко, заглянул в недозволенное? Может, возгордился? Во всяком случае это связано с посланным мне опустошенным взглядом. Грех замыкает меня: от Бога, от ближнего, от себя самого. Почему я боюсь прекращения неслучайной случайности? Я окажусь снова один. Если раньше помимо главного — радости страдания — были и утешительные суррогаты — некоторые встречи и разговоры, то сейчас всё это мне совершенно не интересно и не нужно. Если Т. выключит меня из своей жизни, я останусь уже совершенно один, один в абсолютной пустоте, сам с собою перед Богом. Я знаю, к этому надо стремиться, но я боюсь этого, не могу вместить: страшно впасть в руки Бога живого. Это не то schaudern, которое было с Т., там была радость и трепет, а здесь только один страх. Я не могу вместить. 13 октября. Сегодня воскресение и пятая годовщина 13.Х.63. Вот что я записал в воскресение 11.Х.64, то есть в первую годовщину: …я не понимал в своем окаянстве, что надо сделать сверхчеловеческое усилие, то есть сделать невозможное, что, может, еще не поздно совершить невозможное. Я закоренел в своем окаянстве, в возможном. Возможное, das Bestehende, поглотило меня. Сейчас в чем-то аналогичная ситуация. Я тоже не совершил невозможное, закоренел в своем окаянстве. Раз Т. сказала мне: когда ты заснул, у меня было к тебе материнское чувство, ты лежал рядом как ребенок. Фома Кемпийский сказал: на том свете у тебя не будут спрашивать, сколько умных книг ты прочел, сколько умных книг ты написал, но что ты сделал. Если я сделал что-либо, если у меня и было в жизни что-либо красивое, то это мое отношение к маме и к Т. Первые недели в Пухолово во сне у меня часто бывали какие-то замещения: мама — Т. И больше всего я виноват перед мамой и перед Т. Я