— отсутствием соблазна. Монофизитизм — пренебрежение второй заповедью — любви к ближнему, абстрактное преобладание первой. В моих вещах, я надеюсь, нет ни несторианства, ни монофизитизма, но всё же недостаточный интерес, иногда же абсолютное отсутствие интереса к телесному, к соборности, а также спинозистский акосмизм, тенденция к которому проявилась в практическом основоположении (Кр[итерий] IF) от склонности к монофизитизму. Может, всякий грех — разделение небесного и земного, тогда несторианство в двух видах: чистое разделение — собственно несторианство: εε и абстрактное исключение земного — монофизитизм: ει. 23 октября. Сегодняшний день с самого начала, как пришла Т., — как сон. И сейчас, когда проводил Т., и всё, что было, было и вспоминается, как сон — хороший, пока была Т., плохой — сейчас, ощущение какого-то тупика, в который я зашел. Тупик сама жизнь. 24 октября. Вчера Т. показала мне свою запись: страшно одиночество, но еще страшнее быть в одиночестве вдвоем (со мною). Записано в марте 1967 г., значит еще до неслучайной случайности. Это уже моя вина с виною перед Т. Началась эта вина с середины 1950-х годов, может, даже с начала, вполне же оформилась, кажется, с 1956 или 1958 года. Я нахожу здесь некоторые не зависящие от меня причины, как будто бы извиняющие меня. Но только «как будто бы». На самом деле mea culpa, mea magna culpa. Т. оставлена и поручена мне, а я увлекался алефами и пр. И еще: когда после 16.Х.63 я почувствовал, что «нехорошо человеку быть одному без соответственного ему помощника», я искал соответственных помощников не там, где надо, поэтому и не находил. А мне дано было указание, кто может быть мне соответственным помощником, — когда я был у Т. после кладбища. Я же пренебрег этим указанием. Глупо говорить или думать, что было бы, если бы… Это не смиренномудрие. Случайность неслучайна, а виноват я. 5 ноября. Уже не раз я повторял себе слова апостола Павла: «праведный жив верой» — или хотя бы своей слабостью: «когда я немощен, я силен». Я слаб, потому и бросился к Т. Если бы я бросился к кому-либо другому, моя слабость была бы отречением и предательством всего, что я писал почти 50 лет. Но я бросился к Т., потому что она реальность нас пяти, энтелехия нас всех, особенно же Ш., Л. и моя. Тогда моя слабость — моя сила? Не принять решения жить — может, это и значит: жить не на земле, но еще и не на небе? Не иметь где приклонить голову? Но ведь в Пухолово я имел где приклонить голову? После опустошенного взгляда я действительно дошел