Sexualtrieb. C. Machttrieb. D. Selbstbestimmungstrieb — eigentliche Existenz. A. Даже как незаинтересованное обладание знанием — эрудиция, начитанность — меня, в общем, тоже не интересовало, к тому же и память у меня направленная, а не общая, обладание же имуществом («приобрел») совсем не интересовало никогда. B. Было и есть, может, даже сильное, но в уродливом монофизитском проявлении. C. Во внешнем — нет. А во внутреннем? Как скупому рыцарю, мне было достаточно сознания возможности власти, причем только интеллектуальной — стеклянный корабль: я построил новый мир, я всё могу, мне достаточно было этого «могу». D. Стеклянный корабль, «могу» и было моим самоопределением. Так получается при внешнем анализе — profanum. Я говорю здесь не столько о том, что писал, но что я чувствовал, когда писал. Если мне возразят, что это был самообман, то я спрошу: а зачем я обманывал себя? Ведь до 1941 г. и моим четырем читателям я показывал очень немногое из того, что я писал, — я считал, что это еще не готово. А с 1941 г. до 1964 вообще никому не показывал. Если я себя не обманывал, то только потому, что я действительно стремился к тому, что может показаться самообманом. Если же я действительно стремился, то, значит, не обманывал себя. Ведь я имею в виду не содержание и не так называемую объективность того, что я писал, а именно мое чувство и стремление — Grundtrieb. Если в «Вестниках» я писал о воздержании от суждения, то я действительно видел некоторую абсолютную реальность в внутреннем молчании — Epoche, то есть не в Selbstbestimmung, а именно в Nichtselbstbestimmung. Если, закончив «Квадрат миров», я записал: теперь я пуст и чист, почти чист, то действительно, заканчивая вещь, я ощущал какое-то опустошение, Божественное опустошение, об этом же я писал и в «Рассуждении о несуществующем», это было Божественное ничто, я действительно чувствовал, как писал позже, что я что как ничто. Что это — Selbstbestimmung или Nichtselbstbestimmung? А стеклянный корабль? Это некоторое удовлетворение. От чего? От ощущения некоторой абсолютной прочности и твердости. Не примешивалось ли некоторое тщеславное удовлетворение оттого, что именно я написал? Во всяком случае это не было главным — ведь никто не знал, что я написал, конкретно после 1941 г. я никому и не собирался показывать. Но написал ли я или только записал? Не в этом ли различие низкого и высокого стиля? В низком — я пишу, в высоком — записываю то, что только проходит через меня. Гордился ли, что проходит именно через меня? Была