не это, то есть ощущение, чувство, состояние, при взгляде на огонь в камине совсем не огонь, причем у каждого различное и всё же то же самое в различном. Огонь здесь не символ, а именно огонь и как огонь — не огонь. Если я отойду от камина, само чувство-ощущение прекратится, останется только воспоминание о нем. Поэтому я и говорю, что огонь здесь не символ, а именно огонь и как огонь — не огонь, а некоторое душевное или духовное состояние. Определить его нельзя, можно высказать только неопределенным отрицанием: не огонь, хотя и огонь и как огонь — не огонь. Второй пример: въезд в город в «Мертвых душах». Третий: «Дама с собачкой» — пристань, дама, собачка, гуляние дамы с собачкой. Иероглиф всегда материализован, то есть материальный, материальная ситуация, и как материальный — нематериальный. Неопределенное отрицание только отталкивается от определяемого, но не определяет его, только говорит: смотри и, если есть глаза, увидишь. Что? Материальное, которое как материальное уже не материально, а духовно. Поэтому иероглиф не определяется, но может быть точно указан: не определение, не объяснение, а указание и обращение внимания, взгляд. Структурный анализ тоже только находит и обращает внимание и взгляд на иероглиф. Я пробовал делать это с вещами Введенского. Померанц не знает различия определенного и неопределенного отрицания и онтологичности неопределенного, поэтому не знает и абсолютности абсурда. Осмысление абсолютного абсурда, то есть бессмысленности, в том, что я перевожу бессмысленность из одной формы в другую, бессмысленность, не имеющую ко мне отношения, в бессмысленность, имеющую ко мне отношение — к моей жизни, применяю ее к себе, тогда непосредственно чувствую ее как Божественное безумие, посрамившее человеческую мудрость — мою человеческую мудрость. То же самое и иероглиф: если я не ощущаю иероглиф как иероглиф моей жизни, определенного моего состояния, то я еще и не вижу его. Но всё равно абсурд остается абсурдом, величайшей и блаженной тайной. Я не уверен, что Померанц это чувствует и понимает, хотя книга его очень интересна. Опустошенный взгляд в «Видении» — тоже иероглиф, ведь он был материальный — я видел его всё время два месяца, и именно как материальный он был нематериальным. Вообще все мои вещи начинались с видения какого-то иероглифа: «Вестники», «Мир перед Богом», «Формула несуществования» — в этих вещах я и сейчас помню иероглифы, из которых они возникли. Только понятие материальности надо расширить: это может быть и моторное ощущение,