например гуляние в Александровском парке, дождь и солнце (третий разговор) — здесь соединены моторные ощущения с зрительными. Но чисто моторное тоже может быть иероглифом, например тяжесть в груди, «грызет»; игнавия тоже ощущалась физически. «Мир» Введенского я ощущаю вполне экзистенциально, то есть чувствую, он близок мне, но всё же иероглиф последней строчки: на обоях человек, а на блюдечке четверг — не могу не только определить, но и сказать о нем что-либо. Может, здесь ничего и не надо сказать, это последний предел мысли; и это я чувствую. Померанц не различает иррационального, то есть демонического, и арационального — звезды бессмыслицы. Он релятивизирует абсурд, не понимая, что абсурд, как и Евангелие, — отрицание «мира сего». — Цитаты из Евангелия от Иоанна. Евангелие на первый взгляд необычайно просто, его понимают все, даже логично, упорно логично; сама упорность его логична. Но затем оказывается, что эта простота необычайно сложна, а видимая логичность — абсолютно алогична, абсурдна. Индуистские религии дзен — как раз наоборот. С самого начала, с первой фразы, они красивы, сложны, алогичны: «Если вы спрашиваете, вы делаете ошибку, а если не спрашиваете, то поступаете вопреки» (дзен). Именно так: вопреки чему — не сказано. Но дальше всё как-то рационализируется: педагогика, психотехника и разумная психотерапия, чего абсолютно нет в Евангелии. В Евангелии нет никакой техники. Психотехника, психотерапия создается уже потом церковью и монастырями под влиянием индусской психотехники, отчасти — эллинской: Исаак Сирианин, Фёдор Студит, Симеон, а должно быть, и раньше, уже с II, даже с середины I века. Евангелие абсолютно беспредметно и атонально: «негде приклонить голову». И наибольший абсурд, звезда бессмыслицы, что это «негде» оказывается самым прочным, твердым и блаженным местом. 21 января. Померанц, мне кажется, слишком образован, прошел определенную школу, поэтому недостаточно чувствуется абсолютная субъективность. Нам повезло: мы — необразованные автодидакты. Помимо Георга и Алексеева, у нас, в сущности, и не было учителей. Даже Л. и я не прослушали ни одной лекции. Мы учились сами и друг у друга. Когда у меня раз были Хармсы, Т. и [О. Н. Гильдебрандт-]Арб[енина], Т. сказала О. Н.: я ученица Я. С. Учитель не только учит, но и учится у ученика. Если у ученика небольшая индивидуальность, то есть личность, то ученик не много даст учителю, если большая — много. Микеланджело сказал, что в каждом куске мрамора заключена идея единственной возможной скульптуры.