обществе profanum почти отожествлялось с sacrum. Муравей, изолированный от муравейника, как бы хорошо ни кормить его, вскоре умирает. Почти так же первобытный человек, вырванный из своего общества. У древних иудеев высшим наказанием было не только побивание камнями, но и изгнание из общества. Только наивное, по терминологии Шиллера, искусство социально соборно, но уже Песнь песней, Книга Иова, может, большинство книг Старого Завета уже не наивно, не социально-соборно, а антисоциально и лично-соборно. Мое Царство не от мира сего, сказал Христос. Всякая религия в какой-то, хоть небольшой, степени не от мира сего, Благая весть абсолютно не от мира сего. Тогда всякое большое искусство, хотя бы в некоторой степени, не социально-, а лично-соборно, то есть антисоциально. Может, есть общий корень всякой соборности, личной соборности — молитва, в чистой форме только — в Благой вести, полностью отрицающей мир сей, то есть социальность. Автономная мораль (рыцарь нравственности, по Кьеркегору) материализуется в праве. Связь государства и государственности с автономной этикой — Фихте, Гегель, Коген, Штаммлер. Но рыцарь веры вне нравственности, гимн любви апостола Павла не имеет ничего общего с автономной этикой, они несовместны. Бог обращается не ко всем, а к каждому в отдельности. Тогда и соборность — самое личное и интимное: где собраны двое или трое во имя Мое, там буду и Я. И также искусство — личное, интимно-соборное, хотя бы прямо ничего и не говорило о вере и Боге. Социальное — агрегат, который официальная государственная религия кощунственно пытается освятить и превратить в органическое соборное единство. Схема: органическое социально-соборное единство, sacrum — profanum (золотой век); абсолютное разделение социального — profanum и соборного — sacrum (Благая весть); кощунственное освящение социального, кощунственная попытка отожествить profanum с sacrum. Но золотой век был только до грехопадения Адама, то есть до истории, в истории же — только некоторое приближение к нему в древнейшие времена. 25 октября. Читать Послания, даже апостола Павла, сразу же после Евангелия рискованно, то есть соблазнительно: слишком велика пропасть между Богочеловеком и хотя бы самым мудрым человеком. Навязчивое плебейство убедительности, навязчивость, назойливость, глупость ума и убедительности даже мудрых человеческих высказываний. Иногда это чувствуется даже у апостола Павла, чаще не в содержании, а в форме высказывания, хотя большей частью он не убеждает, а уязвляет. Затем его смирение,