ночью, иногда в промежутках и в встречах с людьми помимо тебя. Моя некоммуникативность — это какой-то мой грех и проклятие, я чувствовал ее и раньше, очень давно, но никогда так сильно, как сейчас. Это уже не игнавия, а что-то еще худшее и страшное, может, это и есть опустошенная старость. Но тогда откуда же то, что я пишу сейчас, ведь это хотя и то же самое, что всегда у меня было, но совершенно новое, и после «Видения» я никогда не писал с таким увлечением и не получалось так интересно. И если я сказал, что иногда я пугаюсь, ведь это просто невозможно, то ведь только через невозможное и совершается великое. Я тебе рассказывал о стеклянном корабле. Когда я хорошо писал, то я чувствовал себя в стеклянном корабле, и после писания, и когда на работу ходил — это ощущение какой-то силы: я совершил что-то, и мне важно, что этого никто не знает и не узнает, важно, что я чувствую в себе эту силу. У Шуры тоже бывало это ощущение — в Разговорах — о Ковре Гортензии. Сейчас у меня два стеклянных корабля — то, что я пишу, и ты, но они не распространяются на всю жизнь: когда я пишу, я живу в том, что я пишу, и ничего больше не знаю, и когда я с тобой, мне тоже ничего больше не надо. В. В. Стерлигову 1 Репино, 21 июля 1956 года Простите за первую записку. Простите за вторую записку, т. е. ту, которую сейчас пишу. Т. к. продолжение первого письма приостановилось, т. е. не продолжается, то отвечаю на второе. Но т. к. и ответ задержался, то кратко сообщаю, что согласен с Вами: философы, подбирающие ключики к этому замку, никогда не подберут их. Но кто философ: Вы или я? Вы. В ответе, которого я не написал, Вы прочли бы, что каждый человек спрашивает: почему и зачем, и рассуждает — значит, философ: имеет свое мнение о ключах мира. Я же ищу ключи не к миру, а к своему представлению мира, т. е. к своей душе. Я думаю, ключ — в нерассуждении. Но не рассуждать надо уметь, и это труднее, чем рассуждать. Рассуждает каждый человек, и каждый человек имеет свою философию, только философ, научившийся не рассуждать, не имеет философии. Очевидно, здесь философ уже не Вы, а снова я, или, скорее, я хотел бы им быть. Вот что Вы прочли бы в ответе, если бы я написал его. Передайте Татьяне Николаевне поклоны и напишите мне в Ленинград, потому что на следующей неделе мы, должно быть, вернемся, т. к. мама всё время болеет. Но до 28 или 29, я думаю, мы будем еще здесь. 21. VIII. Я. Друск[ин]. Мой адрес в Ленинграде: Невский, 150, кв. 93, а здесь: Репино, Приморское шоссе, 179. 2 ‹Ленинград, 1959