или менее «художественно» (Друскин с его склонностью к классификациям зачастую пытается подсчитать соотношение в них тех и других элементов) [43] , но важно то, что «поэтическое» в них неизменно выступает не как самоцель, а как оптика познания мира, анализа языка и самого мышления. Думается, такая констелляция близка современной мысли, где всё большую роль играет философская поэзия, science art [44] , theory fiction и иные гибридные формы интеллектуально-художественной рефлексии. Другой концептуальный гибрид основан на своеобразных отношениях мыслимого и протяженного, сознания (духа) и материи. Мышление чинарей чрезвычайно материалистично, но этот материализм следует понимать на особый манер. Вещественность или материя здесь не то, что можно «потрогать», но то, что можно вообразить при помощи материального воображения [45] . Это нечто, соприродное не только «вещам протяженным», но и «вещам мыслимым». Таковы «стихии» и «иероглифы» Липавского, схватывающие не то, что постижимо эмпирически, а то, что лежит за пределами опыта и языка, — бытие вещей (не сущее, а именно бытие), космический порядок. Осмелюсь заявить, что подобное смещение психофизической проблемы тоже очень резонирует с современными неоматериалистическими подходами в теории [46] . Кроме того, новейшей философской повестке близко понимание чинарями человека как гибрида человеческого и нечеловеческого. Действительно, их творчество поражает интересом к «бескачественным и безындивидуальным» (Липавский) аспектам жизни, к человеческой телесности как тому, что сближает человека скорее с миром природы, с жизнью насекомых, растений и даже неживых тел. Искусство и мысль чинарей дает почувствовать непрерывность, неотделимость человека от материальной (в означенном смысле) среды, обнаружить вокруг себя и в себе «соседний мир» (Друскин), ощутить в человеческом иное — темпоральность деревьев и «вестников», для которых «нет промежутков между мгновениями» [47] . Третьим из основных узлов назовем уже упомянутую выше проблему светского и религиозного, чрезвычайно сложно решаемую сегодня в контексте постсекулярного поворота в гуманитарной теории [48] . Своеобразие религиозной проблематики у чинарей хорошо известно, достаточно вспомнить знаменитую триаду Введенского «время, смерть, Бог» и тому подобное. Липавский и Введенский при этом, кажется, более тяготеют к «пантеистическим» представлениям, Друскин и Хармс как будто больше спиритуалисты. Однако можно отметить, что и те и другие стремятся помыслить божественное