никакого интереса не проявил к Якову Друскину. Однажды без малого двадцать лет назад исследователь сказал автору этих строк: «Друскин единственный выпадает из великой чинарской четверки» (поэты Олейников и Заболоцкий хотя и были участниками знаменитых «разговоров» внутри эзотерического интеллектуально-поэтического «сборища», в качестве оригинальных мыслителей, по-видимому, не рассматривались). На вопрос «почему?» Подорога ответил: «Что это за философ, который каждый день молится и заламывает руки в религиозном экстазе?» В противовес этому я тогда заметил, что это религиозный философ, во многом близкий традиции мистической мысли, которой, впрочем, были не чужды и другие чинари, в особенности Хармс. Подобный довод мало заинтересовал великого современника, и он лишь пожал плечами. И вот сегодня, спустя много лет, я задаюсь двумя вопросами. В какой мере мысль Друскина, зрелый и поздний архив которого значительно превышает корпус произведений собственно чинарского периода, может рассматриваться в логике продолжения и развития уникальной интеллектуально-художественной линии чинарей? Насколько эта мысль может быть интересна не только в контексте философско-теоретической парадигмы ХХ века, но и в концептуальном ландшафте, сложившемся в первые десятилетия века ХХI? Ниже, пытаясь ответить на эти вопросы, я позволю себе — к сожалению, уже заочно — возразить мэтру новейшей российской философии, правда, совсем иначе, нежели тогда, когда мы не сошлись относительно фигуры Друскина. Во-первых, я убежден, что без Друскина, спасшего для нас ключевую часть архива чинарей во время блокады и сохранившего верность духу и этосу этого подпольного мыслительного круга, трудно представить себе историческую судьбу феномена чинарей в культуре. Во-вторых, произведения Друскина чинарского периода являются важнейшим звеном в коллективной работе сообщества, значительно углубляющим философский аспект этой работы. В-третьих, его позднейшие тексты очерчивают круг смысловых потенций и направлений мысли, по которым могла развиваться метафизика (в том числе — художественная) погибших товарищей: он как бы живет и мыслит вместе с ними, но — вместо них. И наконец, в-четвертых, по-моему, наследие чинарей крайне актуально именно в новейшей интеллектуальной ситуации, причем оно соотносится с сегодняшними философскими тенденциями несколько иначе, нежели с теоретическими школами прошлого столетия. И в этом контексте без фигуры Друскина также обойтись решительно невозможно. Фокусируясь преимущественно