за пределы «философий доступа», как это именует современный философ Грэм Харман [56] , или «корреляционного круга», как пишет другой важный мыслитель, Квентин Мейясу [57] . Эти установки составляют ключевую проблему наукоучения Нового и Новейшего времени, ставящего во главу угла не познаваемый мира, а познающее сознание. Решением этой проблемы оказывается обращение к возможностям спекулятивного воображения (научного и художественного), которое мыслится не как отражение мира в сознании субъекта, а как производство виртуальных образов, объективно и реально являющихся частью и продолжением этого мира. Ясно, что подобный ход мысли чинари могли уловить в бергсонизме, который хорошо знали, или в популярной в 1920-е годы феноменологии. Но здесь важно, что познающе-познаваемый континуум мыслится как строго имманентный, материальный и постижимый средствами науки, одновременно являющейся искусством. Эта идейная констелляция представляется если не специфичной для нашего исторического момента, то уж по крайней мере очень характерной для него. И здесь чинари — наши прямые предшественники. Посмотрим бегло, как это реализуется в ранних и более поздних текстах Друскина, которого чинари обсуждают в качестве образцового примера художественно-исследовательской гибридности. Сравним два текста — небольшой трактат «Существуют ли другие люди помимо меня?» [58] 1929 года и написанную также в конце 1920-х работу «Щель и грань» [59] . Первый текст выдержан в относительно строгой философской манере, хотя через некоторое время после начала чтения осознаёшь, что повторяющиеся подобно поэтическим рефренам конструкции порой кажутся пародией на философское исследование и, возможно, нацелены на чисто эстетический эффект. Однако автор удерживается в рамках интеллигибельности, и этот эффект остается скорее некоторой тенью непонимания, которое как бы преследует сугубо, казалось бы, рациональные выкладки. Наоборот, «Щель и грань», хоть и содержит попытки двигаться в рамках математизированного дискурса формул, предлагая нам, например, «формулу неба, вместе с трактатом о системе щели в нем», представляет собой «безумное» нагромождение не то прихотливых художественных ассоциаций, не то мистических видений, рассчитанных на читательское сочувствие, соучастие и сотворчество. При этом данный текст тоже в каком-то смысле является «исследованием», потому что выдвигаемые в нем образы интенсивного переживания божественного присутствия в мире, приводящего к утрате всякой идентичности вещей и самого субъекта