отождествляясь с ней. Имманентность Бога в этой картине мира тоже можно представить на языке современной философии: «Бог пребывает в каждой вещи, он есть место, где каждая вещь есть, или же он есть в ней как причина, определенность и топос каждого сущего. Поэтому трансцендентное не следует мыслить как высшее сущее, пребывающее над всем сущим: скорее, имение-места всякой вещи есть чистая трансценденция — оно есть абсолютная имманентность» [82] . Мотивы эсхатологии и «равновесия с небольшой погрешностью» сплетаются у Друскина не только в объединяющее чинарей бергсонианское понимание времени, но и в специфическую тему контингентности. Контингентность в аристотелевском, схоластическом и неосхоластическом варианте — это бытие человека, которое не объясняется через понятие необходимости (закономерности), но и несводимо к произвольности (случайности). Друскин пишет: В жизни есть события, которые кажутся вначале случайными, а потом обнаруживаешь в них какую-то целесообразность, даже преднамеренность, но трансцендентную, не зависящую от воли людей. Я ввожу для подобных случаев термин «контингентность»… Контингентность — случайная неслучайность или неслучайная случайность, поэтому полное ощущение контингентности может быть только у верующего, это ощущение Провидения [83] . В этой цитате контингентность относится только к уровню человека, а не Бога и не мироздания в целом. В других контекстах мы видим, что на Бога и Абсолютное также распространяется контингентность, что и логично, так как Бог несводим к тому или иному закону бытия, но также и не может быть определен через чистую случайность. И здесь мы вновь сталкиваемся с известным уже принципом: «Отожествление абсолютного и контингентного в вочеловечении Слова — прообраз одностороннего синтетического тожества» [84] . Идея контингентного, т. е. не-необходимого или необходимо случайного, не-абсолютного Абсолюта, соответствующая принципу «равновесия с небольшой погрешностью», делает Друскина чрезвычайно актуальным для нас мыслителем времени и истории. Вообще, при всём необычайном внимании к проблематике темпоральности, мысль чинарей кажется совсем неисторичной. Даже у зрелого и позднего Друскина там, где появляется контекст христианской эсхатологии, история берется скорее в космологическом ключе как история творения и конца мира, грехопадения и избавления. О собственно исторических событиях и процессах он почти никогда не пишет. Однако то, что «тайна контингентности» обсуждается им не только в плоскости подчиненной теологическому