— Тридцать восемь, — сказала она через пять минут, — то-то горячий весь.

— Мам, все в порядке. Просто устал немного. Может просквозило слегка. Я с часок посплю и снова буду огурцом, — я закрыл глаза.

Она принесла таблетки, я с трудом разлепил веки, выпил аспирин и снова рухнул на подушку.

Межкомнатных дверей не было, и я слышал, как переговариваются вполголоса родители Медведева.

— На работе переутомился, — сказал отец. Его голос звучал глухо, как из ямы. Ясно, в подполье полез, за малиной.

— Странно, он даже маленький редко болел, — с беспокойством заметила мать. — Может, вирус какой подхватил?

— Скорее всего, что вирус, — отец кряхтя выбрался в кухню, я услышал как стукнула деревянная дверца — закрыл подполье. — Держи банку, я половики поправлю.

— Ой, Тимош, сейчас говорят какой-то грипп страшный ходит. После него даже умирают. Дает осложнения на сердце и всё: жил человек — и нету.

— Ну ты, Дунь, не каркай-то. Будь такой грипп в наших краях, уже давно бы карантин объявили. Учитывая, где Володя работает, ему наверняка прививки на все случаи жизни поставили.

— И все-таки я боюсь. В Москве на всех никаких прививок не напасешься. А приезжих сколько? А иностранцев? Вот и везут со всего света всякую заразу.

— Да, там в Москве народу — что селедок в бочке, — согласился с ней отец, и тут же обеспокоенно добавил:

— Не надо пока, чтобы Зоя приходила. В ее положении не хватало еще заразиться.

Их разговор был ровным, спокойным, создавал звуковой фон и не мешал думать.

А подумать было над чем. Я стал лучше понимать Владимира Медведева. Его родители жили дружно, были людьми работящими, сына воспитали правильно. Отличник, спортсмен, биография такая, что хоть в рамку оформляй и на стенку вешай. Такому парню везде прямая дорога, и КГБ — серьезный выбор.

У Владимира Гуляева детство было другим. В школе сильно не отличался, активистом не был. Хотя учеба давалась легко, но ленился — оценки выше троек поднимались не часто. Отец умер, когда мне было двенадцать лет. Мать работала на двух работах. Мыла полы в Онкологическом центре, сутки через двое. И еще в магазине на полставки, тоже уборщицей. Когда у нее была смена в Онкоцентре, вместо нее мыл я. Пока был поменьше. Позже, годам к пятнадцати, перестал. Кто-то из школы увидел меня за работой, подняли на смех. Что еще помню? Почти ничего.

Хотя нет, одно воспоминание осталось ярким. Ноябрь месяц, мне только исполнилось шестнадцать, и я чувствовал себя взрослым, крутым. Дружил с грозой нашего района — Кислым. Вообще-то его за глаза называли Кисой, из-за имени и фамилии — КИселев САша. Кто-то еще в школе сократил до первых слогов, так и прилипло. Но если он слышал, мог набить морду. А под кулак Кислого лезть никому не хотелось. Удар у него был хлестким, даже здоровых взрослых мужиков с одного раза порой отправлял в нокаут. Некоторое время он занимался в секции бокса и, говорят, подавал большие надежды. Но дисциплина, которую требовал тренер, ему давалась трудно. В конце концов он открытым текстом послал в известном направлении заслуженного тренера, бывшего чемпиона Москвы в полутяжелом весе. Тренер попытался «вразумить» наглеца, вызвав в ринг. Но лучшие годы тренера, как бойца, давно минули, а Кислый тогда находился на пике формы. Потому успешно продержался два раунда и даже отправил тренера в нокдаун. Затем демонстративно снял перчатки, бросил их на ринге. И гордо покинул зал. Навсегда, разумеется — его попросту отчислили. Я это видел своими глазами и — молодой был, глупый — очень проникся. Тоже бросил перчатки на ринг, и ушел следом за своим «кумиром».