Тане стало не по себе от этой истории, но она тут же устыдилась своего страха. Ибо она аристо, ей не к лицу верить в глупые байки, как это делает невежественный разночинец Самосборов.

Сердце у Тани снова бешено застучало, но она взяла себя в руки и решительно повернулась к полковнику:

— Ваш человек лжёт, граф. Он не Копай. Настоящий Копай умер двенадцать лет назад!

Резаков задумчиво смерил взглядом Копая, потом поглядел на Таню:

— Что вы несёте, госпожа?

Сам Копай хранил молчание, но Самосборов затараторил:

— Инженер Третьей линии Копай умер, клянусь, господин, да я был на его похоронах…

Копай издал какой-то странный звук, нечто вроде шипения, как будто его респиратор вдруг стал барахлить:

— А я тебя помню, Самосборов. Мы с тобой виделись, здесь под землей, пару раз. И ты бы и сам «умер» на моем месте, если бы вся страна обвиняла тебя в гибели сотен людей. Так что мне пришлось «умереть» после аварии. Что мне еще оставалось? Жены погибших метростоевцев каждый день названивали мне с обвинениями. А их сыновья вообще грозились меня убить. А еще мне грозило уголовное преследование, которое было прекращено только по личному указанию заступившегося за меня Павла Вечного. Так что мне пришлось скрыться. Имитировать свою смерть и жить под чужим именем.

Копай нервно и сухо хохотнул, но к этим звукам снова добавилось какое-то странное и нечеловеческое шипение. Может звуки неисправного респиратора, а может…

— Ложь, — пробормотал Самосборов, — Ложь! Да вы поглядите, он даже не человек! Это подземный дух, он ведёт вас в ловушку, господин полковник.

— Однако его история подтверждена документально, — строго произнёс полковник Резаков, — Его мне порекомендовали, как консультанта в Архиве Охранного Отделения. А там лучше знают, кто мертв, а кто жив. Кроме того, Копай показал мне свои старые документы — загранпаспорт, водительские права, удостоверение метростроевца… Все сходится, документы у него в порядке. И он на самом деле сменил имя и уехал из Петербурга. И не двенадцать лет назад, как вы говорите, а намного раньше, еще в начале девяностых. После второй аварии, когда линию неудачно пытались восстановить.

— Не верю, — выдохнул Самосборов, голос у него теперь стал совсем старческим и дребезжал от страха, — Вы видели его лицо, полковник? Видели?

Резаков несколько растерялся:

— Честно говоря, нет. Он пришёл на встречу в очках и респираторе. Говорит, что опасается подземной пыли.

— Так и есть, — подтвердил Копай, — Здоровье у меня уже не то. Как и у тебя, Самосборов. У нас с тобой вообще вредная профессия…