В доме пастора я первым делом потребовал у служанки:

— Чаю мне! Погорячее. И если остался брусничный пирог — тоже тащи. Только подогрей, пожалуйста.

Служанка-карелка сделала изящный реверанс и убежала за чаем.

В гостиной меня уже ждали — за огромным столом пастора сидели мой брат Петя, его слуга Шашин, Чен, барон Чумновский со своим братом, Соколов и Пушкин. Тут же стояли еще две потрясающе красивые негритянки в военной форме с золотыми эполетами, а еще негр-мужик в такой же униформе и с автоматом.

Я прежде всего кивнул Пете и Шашину, потом принялся яростно жать руки Чумновским, морщась при этом от отвратительного зловония, которое распространяли чумные бароны:

— Рад вас видеть в добром здравии, господа! Клянусь, у Петропавловки вы показали себя самым лучшим образом! Я одержал победу лишь благодаря вашему мужеству!

Вообще это было не совсем правдой, отряд Чумновских у Петропавловки был разбит почти полностью, более того — в отличие от отряда Таисии Кабаневич, Чумновские дали спецназовцам оттеснить себя к воде, как следствие почти всех их людей постреляли с катеров бойцы узурпатора.

Но барону моя похвала пришлась по вкусу, его уродливая жабья жирная рожа расплылась в улыбке:

— Рад быть вам полезным, барон! Надеюсь, что мы с вами еще одержим множество побед!

— Не сомневаюсь, Ваше Благородие. Кстати, я больше не барон. Нагибины теперь — Великие Князья. Так-то.

— Ох, поздравляю, — Чумновский охнул так яростно, что меня обдало зловонием из его пасти.

Во рту у толстяка вроде копошились какие-то зубные глисты, а в волосах его брата Владимира Перийатовича вообще ползали тараканы. Я надеялся, что ни один из них не сбежит с головы барона — было бы неудобно напустить сельскому пастору в дом тараканов.

Покончив с Чумновскими, я протянул руку Чену.

— Ну здравствуй, лаовай, — поприветствовал меня китаец, он выглядел совершенно здоровым и был в новом безупречном черном костюме.

— Здравствуй, Чен. Ты отлично справился. Никто другой бы так не смог!

— Красивые слова оставь для русских магичек, лаовай. А мне ты обещал два миллиона рублей. Вот их я хочу получить. А не твои сладкие речи, слова — это ветер.

— Никаких проблем, Чен. Я всегда делаю то, что обещал.

Я тут же перевёл Чену деньги. Тот не поблагодарил, даже не изменился в лице. Только едва заметно кивнул и уселся за стол.

Последним я поприветствовал Пушкина, этот парень встал из-за стола, чтобы пожать мне руку, лениво и вальяжно, как будто он сам уже Император Франции, не меньше.

И прикид Пушкина вполне соответствовал его новой манере поведения — на потомке поэта был алый мундир, расшитый золотыми нитями, какие-то ужасные ботфорты, черные в белых пятнах, шелковые черные штаны и черная же сорочка. На шее у Пушкина болтался огромный золотой круглый кулон, видимо символизировавший его фамильный герб — пушечное ядро. На руке у Пушкина имелись часы, разумеется, золотые и швейцарские.