— Информацию о том, что происходит — в первую очередь, — объяснил я, — Мне известно, что либералы знают больше других. Ну и второе — союз с вами.

— Получите и то, и другое, — заверил меня Полётов, на стуле он сидел идеально прямо, как какая-то гимназистка, а его глаза за стёклами очков никогда не моргали, это несколько пугало, — Свёрток, барон. Или я просто уйду.

— Ну что же…

Я положил на стол свёрток. У Кабаневича заблестели глаза, герцога казалось сейчас натурально затрясёт. Он даже склонился пониже к столу, лишь быть поближе к заветному свёртку, но тронуть свёрток так и не решился.

Зато Полётов взял свёрток совершенно спокойно, потом не спеша развернул и внимательно осмотрел лезвие меча Рюрика, задержав взгляд на рунах, украшавших предмет.

— Настоящее, — холодно констатировал Полётов.

Лезвие и правда было настоящим. Скармливать Полётову подделку не рискнул бы даже такой дерзкий парень, как я.

Кабаневич ахнул, а потом так страстно затянулся своей сигарой, что закашлялся.

Официант принёс нам бутылку белого вина, коньяк двухсотлетней выдержки и кофейник, но Полётов не обратил на парня никакого внимания.

— Рукоять, — приказал Полётов.

Кабаневич извлёк из внутреннего кармана собственного пиджака другой свёрток. По этому свёртку было заметно, что к артефактам Рюрика герцог относится гораздо нежнее, чем я. Я завернул лезвие тупо в какое-то тряпье, а Кабаневич хранил рукоять завёрнутым в идеально чистую и белоснежную мягкую ткань.

— Хех, — я хмыкнул, — Та самая рукоять меча, которую я продал голландцу за двести рублей? А ведь я почти что нашёл вашего человечка, который эту рукоять купил, герцог. Я даже собирался у вас эту рукоять отжать, честно признаюсь.

— Я в этом не сомневался, — заверил меня Кабаневич, — Я в свою очередь тоже хотел украсть у вас лезвие, барон…

— Заткнитесь, — бросил нам Полётов.

Он развернул свёрток Кабаневича, и я действительно увидел рукоять от меча, ту самую, которую я нашёл в первый же день моего попаданства в моем фамильном поместье.

Мда, давненько не виделись, рукоять. К сожалению, ни рукоять, ни лезвие теперь моими больше никогда не станут. Но я полагал, что эта жертва того стоит.

Полётов соединил лезвие с рукоятью, мы с Кабаневичем замерли, герцог, казалось, вообще был близок к обмороку от волнения.

Над столом метнулся сполох ауры — густо-синей и благородной магии Рюриковичей. Через мгновение рукоять приросла к лезвию, а сам меч, теперь целый, преобразился — он больше не был потемневшим от времени, его как будто вычистили или даже заново выковали. В руках у Полётова было прекрасное творение древних варяжских кузнецов из железа и стали. Руны и орнаменты, украшавшие меч, сияли синей магией.