оценены все мои этимологические прегрешения. Два-три добрых слова, в поощрение начинающему ученому, лишь отчасти смягчили суровость отзыва. «Вот, кстати, получена книга „Archiv'a“ Ягича, — сказал мне Александр Афанасьевич, — там есть и рецензия на вашу книгу, прочитайте-ка». Я тут же прочитал и смущенно спросил, краснея: «Скажите, не может ли эта рецензия, вполне справедливая, послужить препятствием к допущению моей книги к защите?» — «О нет, — ответил Александр Афанасьевич, — диссертация будет принята». Диспут прошел гладко. Первый оппонент, профессор В. И. Шерцль, не был придирчив, а второй, А. А. Потебня, начал приблизительно так: «Ваша книга мне симпатична, но я упрекну вас в том, что вы слишком категоричны в ваших суждениях и выводах: вы их излагаете так, как будто это уже добытая истина, а между тем наука готовых истин не знает, кроме „самоочевидных“, вроде математических аксиом. К сожалению, у всех нас глубоко укоренилась привычка принимать свои мнения за „истину“ и выдавать их за нечто подобное догмату. Так называемые „истины“ науки не догматичны, — они всегда условны и в той или иной мере приближаются к типу гипотез…» После нескольких замечаний по отдельным вопросам, о которых трактовала диссертация, он наконец перешел к самому слабому ее месту, к моим злополучным этимологическим выкладкам: «У вас найдется в книге несколько неудачных этимологии, например, вот на странице такой-то такие-то. Но во втором издании вы сами их легко исправите». Диспут окончился, и я получил искомую степень магистра. Снисходительность Александра Афанасьевича глубоко тронула меня. Тронуло и то радушие, с которым я был принят в его доме. Он и его супруга Мария Францевна, когда я уезжал в январе, пригласили меня остановиться на Фоминой у них. Воспользовавшись этим приглашением, я имел возможность в течение нескольких дней войти в обиход их домашней жизни и ближе, запросто, среди семейной обстановки присмотреться к самой личности Александра Афанасьевича. Две черты, как-то сами собою, выступали вместе с умом призванного мыслителя: независимость характера и суждений и неусыпный моральный протест, — протест всесторонний, идущий вглубь и вширь: против политической и общественной реакции, против человеческой дряблости и пошлости, порчи нравов, невежества, мракобесия, лицемерия, глупости… Передо мною очерчивалась морально-нормативная натура огромной силы, уравновешивающая огромную силу творческого ума. Говоря терминами Канта, «практический разум» (мораль) Потебни сливался в