одно гармоническое целое с его «теоретическим» разумом. Разум казался глубоко моральным, а мораль высокоразумной. В сиянии этого психического синтеза чарующе выступал образ необыкновенной духовной красоты, наглядно олицетворявшейся в благородной красоте внешности. Так я «чувствовал» А. А. Потебню. Так «чувствовали» его и все, кто его знал и кто был способен «почувствовать» интеллектуально-моральную силу и гармонию его души. И у меня, как и у других, в отношении к этому человеку как-то само собою сложилось внутреннее, безотчетное убеждение в том, что те обыкновенные чувства уважения, удивления, симпатии, приверженности и т. п., какие мы питаем к людям, в обычном смысле выдающимся, одаренным высокими, но не так уж редко встречающимися качествами ума и души, для Потебни должны быть признаны совершенно недостаточными: он был выше всего этого. Упомянутые чувства уважения, симпатии и т. д. нейтрализовались, распускались в каком-то другом, особенном чувстве, какого не может вызвать в нас самый выдающийся, самый обаятельный «обыкновенный смертный». В Потебне чувствовался смертный необыкновенный. И в связи с этим у всех его «чувствовавших» как-то сразу возникало странное, парадоксальное самочувствие — простоты и легкости в общении с ним, вроде того, какое мы испытываем в «общении» с великими людьми, отошедшими в вечность и вечно живыми в их творениях. Нам «легко» с ними, — мы их не сравниваем с собою, мы их только «принимаем» как факт особого порядка, как «явление чрезвычайное». Вот так и тут: при самой жизни Потебни мы «чувствовали» его не как человека, подлежащего сравнению и оценке, а именно как «явление чрезвычайное» 50 ,— и в общении с ним всем нам было как-то особенно хорошо, по-особенному отрадно, «легко» и «просто», не так легко и просто, как с «своим братом», а так, например, как с Кантом, Гете, Пушкиным… Не умею лучше выразиться, но уверен, что все лично знавшие Потебню поймут мою мысль. Возвращаюсь к хронологическому порядку изложения. Получив степень магистра, я все еще оставался в положении приват-доцента Новороссийского университета; и только через два года (1887 г.), защитив докторскую диссертацию («К истории культа огня у индусов в эпоху Вед»), я наконец мог получить штатное место; меня назначили в Казань — экстраординарным профессором. Пробыл я там всего один академический год (1887/88), после чего получил профессуру в Харькове, где и протекла большая часть моей профессорской службы (1888–1905 гг.). Устроившись в Харькове, я первым долгом стал посещать