лекции Александра Афанасьевича — по «теории словесности» и отчасти по синтаксису русского языка 51 . За несколько месяцев перед тем в одной из книг «Русской мысли» была напечатана моя статья, представлявшая собою переработку моей вступительной лекции в Казанском университете 52 в статье шла речь о связи языка с мышлением вообще, с художественным — в частности. Это была давно уже облюбованная мною идея, восходящая, как известно, к Вильгельму Гумбольдту. В состав идеи входили у меня мысли о психологическом ритме, присущем языку и поэзии, и о «вдохновляющем» воздействии этого ритма на психику. В казанской вступительной лекции я старался дать сжатое изложение этой, психологической, теории языка, «прозы» и «поэзии». Помнится, лекция в общем понравилась коллегам, на ней присутствовавшим, и, между прочим, профессор философии и психологии покойный Смирнов сказал мне: «Это вы, батенька, хорошо придумали». По-видимому, понравилась статья и Александру Афанасьевичу, по крайней мере по идее. Он увидел, что я, не зная его исследований по теории языка и поэзии, по-своему, ощупью, как бы в тумане, подхожу к той самой постановке вопроса, которую он давно уже обосновал на фактах языка, мысли и поэзии. У меня это было смутное гадание, у него — прочное научное достижение. Воображаю, с какой улыбкой снисхождения он читал мою статью. Он мне сказал так: «Прочел вашу статью; но, знаете ли, вот уже несколько лет подряд я читаю курс по теории словесности, где идея, аналогичная вашей, проводится систематически и обосновывается на фактах языка и образного мышления…» Излишне пояснять, как был я заинтересован этим курсом. И когда я прослушал его, новый мир мне открылся… Я воспринял научный метод Потебни. А это было главное, без чего нельзя было приступить к самостоятельной работе в данной области. Лекции Потебни произвели на меня глубокое впечатление — не только содержанием, но и способом изложения. Его манера изложения почти ничем не отличалась от его разговорной речи. Только лаконизм выражения нарушался необходимыми пояснениями и переходил в последовательное, но всегда сжатое развитие мысли. Он «читал», разумеется, не «по тетрадке». Да и обычное представление, связываемое с выражением «читать лекцию», к его лекторской манере не подходило. Он не «читал» лекцию даже в смысле свободного устного изложения, без «тетрадки»: он мыслил вслух, весь углубленный в творчество своей мысли, а слушатели не «учились», а присутствовали при этом творчестве, приобщаясь к нему, кто как мог и умел. Впрочем,