тетрадка у него была, но она содержала в себе не лекцию и даже не конспект ее, а только — фактический материал, выписки из текстов, примеры. Лекция была свободной импровизацией на данную тему, заранее научно разработанную. И было ясно, что для Потебни выражение «готовиться к лекции» означало лишь подготовку к творчеству мысли на лекции. Это творчество было частью повторением, частью продолжением его ученой работы. Однажды он сказал мне: «Я не читаю общих, элементарных, курсов; мои лекции — это всегда изложение моих специальных очередных исследований…» И действительно, Потебня на университетской кафедре был не столько «преподаватель своего предмета», сколько ученый исследователь и мыслитель, раскрывающий слушателям весь ход своей творческой мысли со всею роскошью анализа и синтеза и нередко возвышающийся до настоящего вдохновения. Когда дело доходило до этих пределов, речь Потебни превращалась в захватывающую импровизацию великого художника слова. Это были так называемые «лирические места» лекций Потебни, как шутя выражались очарованные слушатели. Такие «лирические места» я помню и на лекциях, и в разговоре в его кабинете или за чайным столом. Однажды после лекции он с какою-то трогательною наивностью спросил меня: «Что же вы мне скажете по поводу лекции?» Я только развел руками и прошептал: «Что я могу?» Он, очевидно, хотел узнать мое мнение по существу разбиравшихся на лекции вопросов, а я мог выразить только восхищение, и если бы я его выразил, то вышли бы банальные похвалы, ему не нужные. Мое «мнение»? Сказать разве, что никаких «мнений» сейчас у меня нет, а есть только одно: впервые понял я, что такое настоящее — высшего порядка — творчество ученой мысли, живьем обнаруживающееся тут же, на кафедре. Но ведь нельзя же говорить ему такие вещи в глаза… Я сказал выше, что его лекторская манера мало чем отличалась от его разговорной речи. Теперь добавлю, что нередко она просто переходила в настоящую беседу. И однажды, по этому поводу, он сказал мне: «Знаете ли, я все больше убеждаюсь, что пора нам, профессорам, почаще переходить от монолога, с поучительно поднятым указательным перстом, к простому диалогу, к живому обмену мысли со слушателями…» Творческая работа ума не всегда возможна, — и вдохновение не всегда наготове. Выпадали дни, когда Александр Афанасьевич, в это время вообще хворавший, бывал «не в ударе». Однажды, к моему огорчению, он отменил очередную лекцию по теории словесности и заявил слушателям: «Сегодня будем читать тексты и займемся синтаксическим