разбором». После лекции он сказал мне: «Знаете, почему я отменил лекцию? Я сегодня не в ударе — нет вдохновения…» Я хорошо помню, что слово «вдохновение» он произнес без оттенка иронии и не в смысле «расположения», а как точный термин, обозначающий творческую работу мысли, сопряженную с действием ученого воображения, — ту вдохновенную работу, которую «старый профессор» в «Скучной истории» Чехова характеризует словами: «Я знаю, о чем я буду говорить, но не знаю, что я буду говорить». От студентов, для которых его курс был обязателен, Александр Афанасьевич требовал одного: понимания. Заучиванию фактического материала он не придавал никакой цены. Однажды при мне он сказал студентам: «Я привожу довольно много примеров — выписок из старых русских памятников, но ведь я сам всех их наизусть не помню; будет достаточно, если вы запомните два-три; но вы должны хорошо понять смысл синтаксических форм старого языка, как показателей его эволюции». К студентам, которые понимали, он относился с сердечным расположением и не скупился на поощрения и похвалы. При мне его аудитория состояла из понимающих, и я, между прочим, припоминаю его хвалебные отзывы о В. И. Харциеве, тогда студенте 4-го курса. Это был его последний любимый ученик, постигавший его мысль в ее тонких изгибах. И ученик воздал должное памяти учителя, положив много кропотливого труда на приведение в порядок посмертных, черновых рукописей Потебни по синтаксису и теории словесности: второй том «Записок по русской грамматике» и «Записки по теории словесности» могли быть изданы только благодаря знаниям и трудолюбию В. И. Харциева. Первым же по времени любимым учеником Потебни был, если не ошибаюсь, Александр Попов, умерший в самом начале своей блестяще начатой ученой деятельности, кажется, в 1880 году. В «Критическом обозрении» (M. M. Ковалевского) Потебня почтил память своего ученика сжатым некрологом, заключительная строка которого гласила так: «Ему предстояла блестящая ученая карьера, может быть слава…» Как-то зашла речь о тогдашнем попечителе Харьковского учебного округа, военном генерале Максимовском, который был значительно лучше других попечителей. Надо заметить, что Александр Афанасьевич систематически и даже демонстративно избегал всякого общения с предержащими властями вообще, а с попечителями в частности. Он сказал: «Генерал Максимовский был единственный попечитель, к которому мне пришлось обратиться: после смерти Попова его семья осталась без средств, — я отправился к попечителю с просьбою выдать вдове