Декан теоретиков, с которым староста пока еще первого курса, и не только он, уже имел жаркий спор, с мрачным видом приняла пергамент. Прочитала. Подняла взгляд на Ганса. Потом прочитала еще раз. Отложила в сторону, и, тряхнув головой с словно бы поникшими от всего происходящего кудряшками, тихим и вкрадчивым голосом осведомилась:

— Это как понимать?

— Я ведь предельно ясно описал. В свободной форме. Потом перепишу как положено, госпожа, — с холодной решимостью ответил ван Хатен, прямо смотря на декана теоретиков.

— Вы принесли мне заявление на отчисление по собственному желанию.

— Все верно.

— И как это понимать? — повторила де Валей.

Ее студенты, тихо перешептывались. Обычно довольно благожелательная ко всем окружающим магистр сейчас выглядела грозовой тучей, готовой вот-вот начать метать громы и молнии.

— Вы ясно дали понять, что несете ответственность за нас как за студентов университета, и именно поэтому наше участие в противостоянии немертвым исключено. Так что я взял на себя смелость несколько изменить нынешнее положение дел, — спокойно и неожиданно дипломатично заметил ван Хатен. — И как свободный совершеннолетний маг добровольно решу, что мне делать в нынешней ситуации.

Со своего место за столом поднялся Вольдемар, так же державший в руках пергамент.

— Это исключено, — отрезала де Валей, чье удивление ни от кого не укрылось, пусть магистр и попыталась скрыть его за бескомпромиссным тоном. — Я не намерена потакать вашему безумству. Помимо всего прочего я и не уполномочена принимать подобные заявления. От вас, ван Хатен, я подобного не ожидала.

— Почему же? Потому что мои братья в тюрьме как пособники архилича? Потому что мой род опозорен, а отец с матерью лишились всех должностей и их злопыхатели обвиняют во всех смертных грехах совершенно безосновательно?

Гнев, до того тлевший в Гансе, и так постоянно срывавшемся по мелочам на окружающих после разоблачения лича, теперь был ощутим всем. Несмотря ни на что воспитание аристократа требовало держать себя в руках, и от того контраст подчеркнуто вежливого тона и смысла сказанного был еще сильнее.

— Потому что вы — староста, и пример для однокурсников, — спокойно ответила де Валей.

— Да. Пример, — Ганс отвернулся от декана теоретиков и обвел глазами всех собравшихся. — Пример, за спиной которого только ленивый не злорадствует о мерзкой семье робинистов, лишившихся власти и положения. Пример, чье будущее без денег и связей все высмеивают. Пример того, как легко потерять все не будучи ни к чему причастным. Что вы думаете, я не в курсе, сколько времени вы обсуждали новость о расторжении моей помолвки отцом будущей невесты? — Ганс мотнул головой, словно бы отгоняя все сказанное. Длинные, поникшие светлые волосы на секунду закрыли его лицо, словно давая шанс спрятаться от всех. Но ван Хатен предпочел этим шансом не пользоваться, убрав пряди за ухо и, не дав никому ничего ответить на первую часть своей речи, продолжил говорить: я — пример, которому, как и многим до меня, дали пост старосты ради шанса показать себя достойным чести своего рода. И я делаю именно это. Ван Хатены — люди чести. Вы называете боевых магов мясниками — но мы не только боремся со злом, но и защищаем добро. И плевать что я не учусь там же, где поколения моей семьи. Плевать, что вы говорите о моих братьях. Плевать, сколько подковерной возни еще выплывет наружу. Я — ван Хатен, и я не намерен как трусливая шавка бежать прочь, пока другие рискуют жизнью, исполняя свой долг. Долг магов перед людьми. Если для этого нужно покинуть ряды студентов — то да будет так. Таков мой пример.