Альб потерял покой. Четыре месяца он гнал племя «Железных Клыков» через ремесленные цеха и кузницы, выкроил из сна чертежи аркебуз, выдрессировал грифона — и вот теперь киевский князь зовёт на вече, не сказав зачем. Отец остаётся в Вересте, и Альб едет один, с пьяницей-другом, пьяницей-гномом, пьяницей-орком и девушкой, которая вчера ещё помогала ему считать налоги, а сегодня утром предложила уединиться. В кармане у него кастет, в рюкзаке — деревянная коробочка, которую прятал ото всех, и тяжёлые предчувствия, которые он не может отогнать. Вече священно, войны не будет, клятвопреступников не бывает. Так говорят. Альб знает: бывают.

Он привык быть умнее окружающих — и это его слабость. Вереста процветает благодаря его чертежам, Смоленский князь готов поставить его над дружинами, отец смотрит на него с гордостью, которую невозможно оправдать. Альб чувствует, как слепая вера племени давит на лопатки: они уверены, что он предусмотрит всё. А он предусмотрел три повозки вместо двух, арбалет с тридцатью болтами, тайный ящик на всякий случай — и всё равно едет вслепую, не зная, кого придётся убивать. Он умеет драться локтем, кастетом, лбом, умеет вырубить пьяную подругу точным нажатием в шею и шутить про это потом. Но шутки не помогают, когда Дрол называет мать шлюхой, и помогают ещё меньше, когда князь просит помириться — ради дела, ради будущего, ради армии, которой Альб ещё не командует....