Я очень надеялся, что сегодня фройляйн Рифеншталь превзойдет себя и снимет нечто еще более мощное, я планировал превзойти в пафосе самого Гитлера.

Да Гитлер в 1934 и не мог показать немцам то, что сегодня покажу им я…

Жаль только, что не будет съемок с дирижаблей. В 1934 Рифеншталь их производила, но сейчас выяснилось, что организовать столь сложный процесс за сутки невозможно.

Я глянул на часы.

Уже 12:01, я опаздывал.

Я поднялся на ноги, ноги у меня были ватными. Идти наружу мне не хотелось совсем.

Я подошел к зеркалу, еще раз оглядел мою парадную рейхсфюрерскую униформу, мои награды на мундире. Форма превосходна, а вот рожа у меня бледная и потная. Я надеялся, что «Егермейстер» придаст мне здорового румянца, но как бы не так.

— Рейхсфюрер, вас ждут, — деликатно напомнил Гротманн.

Я похлопал себя по кобуре на поясе. Может лучше никуда не ходить, а просто достать пистолет, да и застрелиться? И пусть Гротманн сам расхлебывает это дерьмо.

12:02

— А что там Аденауэр? — спросил я, вместо того, чтобы выйти на трибуну.

— Всё то же самое, рейхсфюрер. Аденауэр полагает ваши действия ошибкой. Он против того, чтобы открыто показывать немцам действие гиперборейского артефакта. Он настаивает на том, чтобы вы поехали в Берлин, на переговоры к Ольбрихту.

Может так и сделать? Все что угодно, лишь бы не ходить на проклятую трибуну, к проклятым немцам!

Тем более что Аденауэр еще ни разу в своих прогнозах не ошибся…

12:03

Гротманн терпеливо ждал.

Я все еще смотрел в зеркало, и чем больше я смотрел — тем больше меня раздражала гиммлеровская морда в отражении. Наконец я ударил в зеркало кулаком, со всей силы, так что зеркало разлетелось вдребезги, а костяшки пальцев моей правой руки покрылись кровью…

— Ладно. Давай Айзека. И дальше всё по плану.

Не глядя на Гротманна, я на ватных ногах сделал несколько шагов, толкнул дверь…

12:04

Я сам уже не помнил, как оказался на трибуне, задрапированной нацистским флагом со свастикой.

Тысячи немцев смотрели на меня, толпа до самого горизонта.

Раздались крики.

— Хайль Гитлер! — грянули тысячи ртов разом.

Первыми поднялись люди, сидевшие на самой трибуне — нюрнбергские чиновники, ветераны Первой Мировой, девушки из «Союза немецких девушек»… Девушек и ветеранов я посадил на трибуне, рядом со мной, потому что знал, что их Ольбрихт не решится бомбить.

Крики стали оглушительными, следом за обитателями трибуны стали рвать глотки и остальные на бескрайнем поле. В воздух полетели зиги. На меня на самом деле смотрели десятки кинокамер, расставленных повсюду.

А я стоял на трибуне, на фюрерском месте. Айзек уже стоял рядом со мной, но на приветствия не реагировал, Айзеку было приказано молчать и бездействовать.