— В общем, меня убьют, как только я покину территорию съездов, — мрачно подытожил я слова Гротманна.

— Думаю, на дивизию «Рейхсфюрерᛋᛋ » мы можем всецело положиться, — заверил меня Гротманн, — Они прикроют наш отход.

Я на это только нервически хохотнул.

Ну да. У меня осталась одна верная дивизияᛋᛋ . И еще батальон охраны. Они по моему приказу передислоцировались в Нюрнберг еще вчера, и Ольбрихт им не мешал, видимо, опасался повторений инцидентов, тех же, что имели место 4 мая на фронте. Но в любом случае, у моих врагов, желающих мне смерти, дивизий теперь сотни. А у меня — одна.

Гротманн тем временем подал мне очередную бумагу:

— Списки приговоренных к смертной казни, рейхсфюрер…

Я просмотрел списки, не вчитываясь, списки были обширным. Тайная полевая полиция арестовала более трех сотен предателей на фронте за прошедшие сутки. В основном — паникеры. Но этих паникеров можно было понять, сталинский удар немцам в спину ничего кроме паники и не мог породить.

Моей обязанностью было утверждать эти списки, еще по моим старым договоренностям с Ольбрихтом, которые теперь уже фактически не действовали. Я вообще не понимал, какого черта эти списки сейчас прислали мне, а не Мюллеру, любезно взявшему на себя большую часть моих функций рейхсфюрера…

Судя по всему, Тайная полевая полиция, как орган консервативный, все еще полагала рейхсфюрером меня.

В списках мелькнула фамилия Каминского, который вчера вступил в бой с Вермахтом, выполняя мой приказ, еще фамилия какого-то Шваба, который отказался расстреливать русских военнопленных…

Я выругался. Сталин начал контрнаступление, даже не удосужившись забрать перед этим своих советских пленных, хотя он мог сделать это сто раз! Вариант вернуть ему пленных рассматривался и мной, и даже Ольбрихтом, как рабочий, вот только Сталин в переговоры с нами так официально и не вступил.

Я вернул Гротманну бумагу:

— Не будет никаких казней. Я не подпишу. А вот этого Шваба, который отказался выполнять преступный приказ и стрелять в пленных — немедленно освободить. Я его позже лично награжу железным крестом. Если сам буду жив…

Я глянул на часы. Полдень, ровно полдень.

Полдень, который изменит мир.

Пора.

На поле перед трибуной меня уже ждут десятки тысяч немцев. Кажется, я даже слышал, как гудит толпа за стенами внутренних помещений трибуны…

— Что с кинематографией, Гротманн?

— Да всё готово. Фройляйн Рифеншталь уже работает. Ваша речь, рейхсфюрер, будет снята на тринадцать кинокамер, с десятка ракурсов.

Само собой, снимать мое сегодняшнее шоу я пригласил саму Лени Рифеншталь, ту самую Рифеншталь, которая здесь же в Нюрнберге сняла в 1934 знаменитый «Триумф воли» — лучший образчик нацистской пропаганды за всю историю гитлеровского режима.