Именно здесь до начала войны проходили помпезные съезды НСДАП, нацистской партии, собиравшие сотни тысяч людей.

С началом войны съезды, естественно, были прекращены, так что здесь даже ничего не разбомбили, бомбить тут теперь было некого. До этого самого дня, когда я приказал расконсервировать территорию съездов и согнать сюда нюрнбергцев на мое сегодняшнее мероприятие.

Фюрер-зал внутри трибуны был отделан золотом, даже мозаика на полу золоченая, а потолок весь в золотых свастиках. Я уже допивал бутылку «Егермейстера» — замечательного немецкого ликера, который в Рейхе прозвали «шнапсом Геринга», ибо должность главного егеря до последнего времени занимал именно Геринг.

От выпитого мне казалось, что золотые свастики на потолке вращаются, крутятся, на манер колеса сансары…

Тем не менее я налил себе еще одну рюмку, рюмка была небольшой, грамм на тридцать, но серебряной, с отчеканенным германским орлом, и немедленно выпил. Потом я закусил свежей баварской колбаской, а потом закурил американский «Camel».

Алкоголь, табак, мясо — организм Гиммлера сожрал все это без всяких проблем. Сказались старые привычки, Гиммлер же не всегда был трезвенником, веганом и противником курения. Так что теперь это тело вполне позволяло мне его травить, особо даже не сопротивлялось…

Проблема была в другом. Я выпил уже почти триста грамм «Егермейстера», но мой разум не пьянел, как мне казалось, и уж совершенно точно — мой страх не уходил. Меня трясло, руки дрожали, меня мучили сомнения.

Черт возьми! Не хватало еще начать заикаться, когда я выйду на фюрер-трибуну и обращусь оттуда не только к германской нации, но и ко всему миру. Но мне было страшно, очень страшно.

А вдруг ошибка? Вдруг я делаю всё неправильно?

Я никогда не просил вручать мне в руки судьбы мира…

Я налил себе еще рюмку ликера, но потом решительно отодвинул. Если выпью еще — то, пожалуй, проблююсь с фюрер-трибуны, на глазах у десятков тысяч немцев. А это будет совсем неудобно.

Я все же не попаданец в Бориса Николаевича Ельцина.

Башка у меня кружилась, а страх не уходил. Он стоял и глядел мне прямо в глаза, срал мне прямо в душу. Зачем я вообще напился…

Я вытянул вперед руку — рука дрожала.

Я глянул на часы, до моего выступления оставалось три минуты.

Я затушил сигарету в тарелке с недоеденной баварской колбаской, потом тут же закурил новую сигарету…

Вошел Гротманн, с оберфюрерскими погонами и петлицами, с рыцарским крестом на шее. Гротманн был встревожен, как и я. А мой неадекватный вид явно заставил его нервничать еще больше.

— Ну что там, дружище Гротманн?