Таким дуракам я намерен напомнить: искусство — это душа нации.

Чем немцы при Гитлере заменили искусство? Чем они заменили своих писателей, поэтов, художников, режиссеров, скульпторов, архитекторов? Продукцией министерства доктора Геббельса? Ну так эта продукция — дерьмо, просто дистиллированное дерьмо, ориентированное на самый тупоголовый скот!

А искусство, как я только что сказал — душа нации. Выходит, что ваша душа нации — это дерьмо? А как вы собираетесь выиграть войну, если у вас вместо души дерьмо? На что вы собрались опираться в этой войне, если ваш дом построен на дерьме?

Я замолчал, повисла тяжкая тишина, такая, что в ней можно было увязнуть. Но я не спешил разбить эту тишину, я ждал…

Но не дождался ничего. Немцы теперь были дезориентированы.

— Итого. Немецкая наука разгромлена. Не евреями разгромлена, а Гитлером. Я был недавно на оборонном производстве, я видел, какую чушь там строят. Гигантские танки, какие-то абсурдные минные тральщики, порождение мозга безумца… И никто не занимается толком, например, ядерным проектом, ведь ядерная физика, как объявил фюрер — еврейская физика! А вы в курсе, что ядерная бомба — это оружие будущего, что одна ядерная бомба уже через пару лет сможет стереть с лица земли ваш поганый Нюрнберг?

Ни науки, ни искусства у вас больше нет. Нет даже закона, в стране царит хаос. Чиновников чуть ли не больше, чем военных, каждый плевок требует согласования в нескольких ведомствах, у нескольких фюреров! Бюрократия! А бюрократия — это хаос. И за любое малейшее слово против такого плачевного положения вещей — вас тут же потащат в гестапо. Поэтому вы все только боитесь целыми днями и ночами. Боитесь не только английских бомб, но и своих немецких гестаповцев.

И поэтому молчите.

Так что ли должен выглядеть, так что ли должен себя вести храбрый германец? Я очень сильно сомневаюсь в этом, друзья. Я сомневаюсь, что наши славные предки стали бы такое терпеть. Я клянусь вам, что ни Бисмарк, ни Генрих Первый, ни отважные тевтонцы, ни даже Мартин Лютер не стали бы Гитлера терпеть ни секунды. Они бы ему в рожу плюнули, этому вашему Гитлеру.

Я в очередной раз сделал паузу, замолчал.

Теперь я, конечно, не слышал, но видел: кто-то начал перешептываться. Какой-то старенький ветеран Первой Мировой на трибуне упал в обморок, к нему уже спешили медики.

Если в меня будут стрелять — то только сейчас. Вот сейчас самый опасный момент.

Но никто не выстрелил.

А глядели немцы теперь все больше на Айзека, а не на меня. Айзек же явно ощущал себя сейчас предельно некомфортно.