Надписи от меня не осталось. А вот одежда в пыточной — осталась. Шапка моя горлатная валялась смятая в углу. Причем то, что она именно моя — неопровержимо доказывала моя собственная эмблема. Сбледнувший Морозов вякнул что-то в стиле «Не мое, подкинули враги!», но я, сбросив кафтан, показал свою исполосованную спину, а потом — кнут, которым меня секли. Добавив, что секли меня для того, чтобы я выдал нечто, необходимое Морозовым для того, чтобы царя извести.
Царевич Иван быстро притащил откуда-то эксперта, который поколдовал над кнутом и сообщил, что кровь на нем действительно моя — эй, а почему у нас в Разбойном так никто не умеет⁈ — и тут Морозовым окончательно поплохело.
* * *
«…царского величества… Русским государством… Алешку сына Антонова, вышедшего из рода Морозовых… отсечение головы…».
Хрясь!
— За маму… — прошептала Настя, сжав мне руку, — За маму…
По ее щекам текли слезы. Она ничего не забыла и ничего не простила. И сейчас ее горе наконец-то ее отпускает.
* * *
А дальше был сыск, продолжавшийся несколько недель, почти до самого Нового года… ну, до нашего Нового года, здесь он уже прошел первого сентября. Я просто еще не переключился.
Измена Морозовых была подтверждена и доказана — а попробуйте отказаться под Царским Повелением? — и вот сегодня царь-батющка, в непредставимой милости своей, приказал казнить всех причастных путем отсечения головы.
А мог бы и на колы рассадить, с него сталось бы.
Род Морозовых, кстати, вовсе и не пресекся — остался сын старшего сына, ну, то есть, внук, к которому и перешло главенство в роду. Правда сыну тому — два годика, но тут уже точно не моя проблема, как там он будет родом управлять.
* * *
Бирич-глашатай достал из сумки очередной сверток. Царь государь, сидевший тут же на помосте в кресле с высокой спинкой, почти на троне, оживился и обвел притихшую толпу суровым взглядом.
«…царского величества… Русским государством… Марфушку дочь Васильеву, вышедшего из рода Морозовых… отсечение головы…».
А вы как думали? Если женщины могут служить в приказе, быть главами боярских родов — значит и казнены они могут быть точно так же, наравне с мужчинами, без всяких поблажек. Равенство — оно такое, о двух концах.
И все равно сердце как-то сжалось…
Боярыня, судя по всему из-за крушения всех надежд, шагала к плахе как заводная игрушка, дергаными шагами, без всякого выражения на лице. Босиком в длинной простой рубахе. Споткнулась о плаху, опустилась на нее…
Хрясь!
Даже на отрубленной голове ее лицо нисколько не изменилось…
— Вот и все! — Аглашка толкнула меня острым локтем в бок и довольно улыбнулась. Все ж таки, видимо, какая-то нотка ревности к боярыне у нее проскальзывала, мол, ты ее голой раньше меня увидал… А теперь повод исчез. В корзине на помосте.