Типа, когда я еще работал и все было хорошо. Я, конечно, ценю ее готовность выгородить тот факт, что нам эта поездка сейчас без надобности, потому что я... не работаю, блин. Но почему-то вместо того, чтобы пройти к ней и поцеловать, как задумывал, я конспираторски замираю в прихожей в одном кроссе, который не успел стянуть.

– Что это? – спрашивает Оксанка, когда на том конце слышен шум стройки.

Видимо, теще нужно успокоиться, и она меняет тему:

- Это на соседнем участке. Им бетон привезли. Уже фундамент заливают.

- Вы уже знаете, что у вас за соседи?

- Местные какие-то. Молодые, - тещин голос опять звучит недовольно.

- Они недорого купили. И недавно совсем - тесть снова подает голос. – Фирма быстро делает.

В голосе тестя слышна уже неподдельная грусть. Похоже, зря теща тему меняла. Сейчас опять начнется о том, как они мечтали, чтобы мы построились рядом с их домом, жили бы рядом и тэ-дэ.

Даже если бы я имел хоть малейшую возможность получить кредит – с какого перепугу нам там строиться. Откуда такие мечты. Пожизненно мечтами тесть живет, думаю, нет, чтоб глаза раскрыть пошире, на жизнь трезво взглянуть.

- А ты сегодня чего дома? Не заболела случайно? – спрашивает теща, понимая, что тему стройки тоже надо сменить.

- У нас мероприятие, а я не пошла. Делаю хоум офис.

- Это чего? А, работа на дому... – тянет теща расстроенно. – А вообще – много работаешь? Допоздна?

- Нормально, - теперь и Оксанка вздыхает. - По законодательству беременным вообще нельзя оставаться на работе позднее восьми часов.

- Это к ряду? – не понимает тесть.

Он редко вникает в подробности ее работы. Да мой отец всегда так же к моей работе относился.

- Это в смысле до двадцати-ноль-ноль.

- Ох, господи, да что это за работа такая, - причитает теща. - Как тебя Андрей отпускает! И часто ты так остаешься?

- Да нет.

Глубокомысленное молчание, потом протяжный вздох тестя и произнесенное им с горечью:

-Я не ожидал, что моя дочь будет кормить семью.

Надо мне? Надо мне говорить, что сейчас во мне происходит?

Мало того, что распластался по стенке, как ЧМО, как бомж последний, как иждивенец, будто это и не мой дом совсем. Только б не обнаружить свое присутствие. Только б она не узнала, что я все слышал. Только б не узнали они. Мало этого.

Мало того, что уже разговоры их наводящие про ее работу, про то, что она, беременная, вкалывает за двоих – это больно и меня напрягает тоже. Что я не раз думал, мол, вот не стоит ей так допоздна засиживаться. А она засиживается, потому что порой не находит мужества уйти раньше. Потому что боится, что ее тоже выкинут на улицу под каким-нибудь подставным предлогом, даром, что законодательство беременных защищает – для «больших» трудовые законы не писаны. Потому что авансом боится за возвращение из декрета. Потому что всего боится, больше всего того, что ее потеря работы оставит нас без средств к существованию. Типа, наши средства к существованию – этоее головная боль теперь. И мне больно за то, что она, беременная, взвалила на себя, свои сутулые плечи и это бремя тоже. Бремя материальной ответственности за нашу семью. Мало этого?