Часам к пяти крутой вискарный ассортимент ушатывает даже самых заядлых ценителей, а я, трезвехонький, бреду – куда-нибудь. У меня в башке туман, хоть я и не пил и ничем другим тоже не баловался. Это недосып все, решаю.
Есть в Найтингейле терраса с видом на Гайд-парк. В нем много тусовался этим летом, думаю, пойду взгляну на него напоследок. Теперь неизвестно, когда в следующий раз здесь буду. Мне отчего-то кажется, что не скоро.
Туда ковровым тоннелем ведет длинный полутемный коридор, а в конце его – да, свет в конце тоннеля, то есть, выход на террасу. Уже из коридора вижу там, на улице багрово-красную утреннюю зарю над кронами деревьев, а в ней – свинцово-черные обрывки туч, подернутые старым золотом. Что, днем будет дождь? А черт его тут знает, в этом городе.
Оттуда, с террасы, к которой направляюсь не спеша, посреди этих туч на меня надвигается что-то черное, вертикальное. Оно нарисовалось на багровом небосклоне, оно растет и приближается ко мне. Она.
Она идет оттуда, идет уже по коридору. На ней все то же платье и жемчуг. Ее раскрасневшееся лицо измазано расплывшейся косметикой, платье измято, походняк нетвердый, взгляд – в пол. В руке она несет бежевые туфли, держа их за каблуки, ступает босыми ногами по мягкому ковровому покрытию. Ее ссутулившаяся фигура вынырнула из террасного зарева и окунулась в полумрак.
А я хочу ее, думаю просто. Зачем еще гадать, чего мне сейчас не хватает, если я разгадал, едва только увидел ее здесь такой, какой увидел. Видать, стоит ей появиться передо мной в золоте – рассвета, заката, все равно – как во мне срабатывает некий примитивный рефлекс. И плевать, откуда она такая бредет, с кем только что была и что там делала. Я хочу ее. И мне наверняка можно, потому что я ничем не хуже остальных. Мысль о ней и об «остальных» не бьет в меня, не ранит, а странным образом заводит. Я готов. Он готов.
И вот, когда она, поравнявшись со мной, поднимает голову, то не успевает даже – что? испугаться? обрадоваться? да осознать для начала, я уже хватаю ее за локоть, пытаюсь притянуть к себе, потянуть за собой. Я даже уходить никуда с ней не хочу. Зачем, тут нету никого – прижать ее к чему-нибудь и...
- Давай, – поясняю.
Но она сопротивляется. Вытягивает, вырывает руку, отталкивает меня и уходит. Не убегает, но уходит уже, как мне кажется, более твердым шагом.
А я стою там, как дебил и до меня доходит, что, кажется, впервые в жизни мне не дали.Она мне не дала. Реально не дала. Познание сменяется обломной неудовлетворенностью, которая живо перерастает в злость и ярость, ведь теперь я достоверно знаю, что хуже. Хуже остальных.