— Будем собирать у них автографы. — Юля, ты же никогда ничем таким не увлекалась. — Ну одно дело автограф какой-нибудь певицы Альбины или Изабеллы, которую через неделю не вспомнят, и совсем другое, скажем, собственноручно подписанная картина Гитлера. Представляешь, сколько можно будет получить лет через тридцать за картину Гитлера с надписью «Дорогой Юле на добрую память»? — Лет через тридцать? Представляю. Десять лет без права переписки. — Ну не Гитлера, ну не картину. Скажем, просто автограф художника. Репина, например… — Почему Репина? — Просто я его первым вспомнила. Руслан подумал. А правда, почему нет? — Ну и кого первого будем ловить? — Репина. — Почему Репина? — Потому, — хитро прищурилась Юля, — что я ему уже написала письмо, и он ответил, что может уделить нам время для беседы восьмого ноября на своей даче в Куоккале. — Ни фига себе дача! Аня наотрез отказалась смотреть на «Бурлаков на Волге», поэтому, посомневавшись, Лазаревичи оставили ее дома, под присмотром Танюши, и приехали в дачный поселок вдвоем. Дачка у художника действительно была дай бог каждому: двухэтажная, большая, с выступами-эркерами и крутыми стеклянными крышами, видимо, над студией. — А швейцар здесь есть? — Нет, — ответила Юля, — у Репина не было швейцара. В смысле нет. Он писал. Они поднялись на крыльцо и вошли в прихожую с огромным узорным окном во всю стену. У окна висел блестящий медный гонг, над ним — плакат: «Самопомощь. Сами снимайте пальто — калоши. Бейте весело, крепче в тамтам». Руслан помог жене раздеться, повесил пальто на вешалку, снял калоши. «Удобная, кстати, штука эти калоши. Весело блестящие черным резиновым блеском, с теплой красной подкладкой, они надевались на обувь и берегли ее от грязи, а ноги — от сырости. И здоровье бережется, и ходить по дому можно на американский манер — в обуви. Куда они, спрашивается, пропали в наше время?» Руслан поставил калоши на стойку и прошел с Юлей внутрь дачи. В увешанной картинами и набросками студии на втором этаже, куда вела крутая деревянная лестница с резными перилами, находились три человека. Две женщины, также присутствовавшие здесь, хором охнули и куда-то убежали. — Доброе утро, — с тревогой поздоровался Руслан. Хмурые лица присутствующих как-то настораживали. Справа сидел на стуле седой мужчина с газетой в руках, слева примостился в низком кресле нескладный высокий человек с большим носом и аккуратными усами. Кресло ему было мало и низко, поэтому человек сложился, как столярный метр. Рядом с Лазаревичами наклонился