Бабуля зависла, столкнувшись с неопровержимыми выводами современной лингвистики. А дед начал хохотать и хлопать себя по коленям.

— Правильно, Васька, жги! Тесть-то у меня был не великого ума. Когда помещика грабили всем обществом, он и прихватил энту книженцию. Я его по молодости спрашивал: на кой? А он мне в ответ: гнет отличный! А что наследство небогато, так что ж тут поделать? Ртов многовато вышло на один-то каравай. Иного, окромя словаря, не досталось.

— Наследнички! — ярилась бабуля. Совестилась запоздало, вспоминая рассказы давно минувших дней. Тех дней, когда вздыбило русскую деревню, и пошла она за «наследством» к баринам, взбудораженная рассказами заезжих агитаторов или своих, местных, подавшихся в город на заработки. Вдохновленная на «подвиги» лишь одной мыслью: ты не возьмешь, другие утащат.

Таких походов было два. Один — в 1905–1907, а другой — в 17−18-м. И оба раза аукнулась сельчанам грабиловка. Ох, аукнулась… Сперва барина, потом кулака, потом и до своих добрались. Вспоминать не хочется, как рассчиталась судьба с охотничками на чужое лезть!

… Федосья миновала. Рожь в трубку вошла, а щавель в густой траве садов уж давно повыдергивали мальчишки на радость хозяйкам-матерям. На заливных лугах расставили ивовые прутики, разметив участки под покос и заповедовав другим, чтобы не пускали туда лошадей. Сочная трава перла как на дрожжах. Мужики — те, кого не коснулась мобилизация на Японскую — готовились к новой страде. Пользуясь краткой передышкой, собирались на завалинках. Поджидая призыва из дома вечорить, вели промеж собой разговоры о наболевшем. О том, что деется кругом. Было что обсудить.

— Прям тоска в душу: покамест народ раскачается, яблоки-то — тю-тю, — гнусавил главный сельский богатей Пантелеич.

Всем его Бог одарил — и статью, и прибытком. А вот голос, увы, подкачал. Хотелось бы ему басить как регент в хоре, а не выходило. Не солидно звучала его речь, с каким-то носовым присвистом.

— Куды раскачиваться, Тихон? — вопрошал мордатый огородник, тоже не из последних людей на селе. С поставок зелени в Липецк имел он твёрдый доход и уважение от опчества. От ломоты в хребтине — вечно жалостливое выражение на широком лице.

— Известно куда! Надоть нам барина своего подале сплавить. А как уедет, урожай-то из его садов к рукам и прибрать.

Неспокойно было в сельской России в 1905-м, кровавом. Бурлила деревня, слухами полнилась. Иной раз и взрывалась, как в феврале на Орловщине, когда после известия об убийстве великого князя Сергея Александровича его крестьяне разнесли в пух и прах имение царственного владельца.[1] А перед самым севом взбудоражило село новое известие, от соседей: крестьяне из Волынского спровадили в Москву своего барина, инженера Трембовельского. «Мы тебя, Дмитрий Иванович, шибко уважаем, так что ехал бы ты отсель», — сообщили селяне своему благодетелю, который бесплатно чинил им сеялки и прочую механику. Уехал! «А мы что, лысые?» — тут же зачесала лохматые затылки вся округа. Тут-то и вылез со своим рискованным бизнес-планом Тихон Пантелеевич.