Выжил. И спутал все карты заговорщикам. Хоть и слабый — дунь на меня, упаду, — но опасный. Это сразу сообразили. Так что, когда «дохтур» отбыл в старую столицу, раскачивались еще месяц. И гунявый мироед, и огородник, и лавочник как только ни агитировали за анархию. Как только ни соблазняли. Время-то шло, антоновка поспевала. Казалось, богатство, в тайных думках уже пристроившееся в сундуках, уплывало в дальние дали. Пролетел вхолостую яблочный Спас, вот-вот Осенины настанут. Бабье лето клонилось к закату, а опчество все колебалось.

Новость о поражении России в войне с японцем разом все изменила на радость троице яблочных рейдеров. Всколыхнула, убедила самых сомневающихся. Глухие толки тут же превратились в яростный рев, несмотря на поздний час.

— На барина! Айда имению потрошить!

Перво-наперво ломанулись гурьбой к добротным сеновалам возле барского дома, прихватив пустые возы, а те, у кого и тачки в хозяйстве не сыскать, — баб да детишек. Ребятня усвистела вперед. Следом потянулись скрипучие телеги. У одной не хватало заднего колеса. Плюгавый мужичонка-владелец, не долго раздумывая, выдернул из забора жердь подлиннее, да и приладил ее вместо колеса. Так его воз и двигался в конце процессии, волоча по земле слегу, кренясь на один бок. Эх, Расея! Скоро и ты уподобишься этому невзрачному возу: перекосишься, потеряв свои скрепы, и заскрипишь-захромаешь…

Троица главных верховодов, как грамоте и счету обученная, поступила хитрее. Своих домашних подельники отправили вместе с сельчанами, а сами, вооружившись факелами и топорами, ломанулись в сады, одним боком примыкавшие вплотную к господской усадьбе. Двигались ходко, не отвлекаясь на подсчет будущей добычи, своей тяжестью клонившей к земле упругие ветки. Пахло дурманяще прекрасно — только в бабье лето можно насладиться подобным запахом яблоневого сада, созревшего для сбора. В этом аромате, слышным за версту, нужно купаться, как в райском бассейне, пить его как лучшее на свете вино, а не обсуждать злодейские планы. Но ничто не трогало и нежной струнки в душах мужиков, намылившихся поживиться чужим добром. В отсвете чадящих факелов были видны суровые складки у упрямо сжатых губ, бисеринки пота на лбах и не тени милосердия в глазах. Разве что некоторая неуверенность.

— Можа поспешили мы, Тихон Пантелеевич? — мордастый, переваливаясь с боку на бок, норовил забежать вперед и взглянуть в глаза главному заводиле. — Дождались бы, когда урожай соберут. Все ж сподручнее было б.

— Сейчас — или никогда, — отрезал на ходу признанный лидер. — А урожай? Ничё, авось не переломимся, своё собирая.