— Изя! Ноги! — негромко окликнул я младшего члена команды лихих налетов.

Взъерошенный и оцарапанный, он выбрался из малинника, размахивая револьвером.

… Моторка резала гладь Москва-реки, обгоняя неспешно плывущие баржи, которые тянули кони, бредущие по берегу[2]. Излучины, мели, бесконечные петли реки, шлюзование с пребыванием в камере от 45 минут до часа — все эта речная экзотика очень скоро мне всю душу повытягивала.

— Евстратыч, — позвал я капитана в каютку на приватный разговор. — Есть место, где река близко подходит к «железке»?

— А как же! У деревни Колонец. От нее до Быково рукой подать через поля.

— Знаю я ту местность, — влез в разговор Беленцов, сидевший с нами в каютке на койке. — Дачные поселки там. Сосновые боры за железкой. И не одна станция, а еще несколько платформ. Думаешь, поезда уже пошли?

— Думаю, что нас в Москве может ожидать ненужная встреча. Без оркестров и цветов, но с волынами на кармане. Лучше перебдеть. Ты как, кэп, не испугаешься воров?

— А чего мне их бояться? Я свою работу сделал. Даже сверх плана, — хитро прищурился он.

— Вот тебе тысчонка за перевыполнение. Заявится полиция с вопросами, скажешь разбойники под револьверами заставили до Москвы отвезти. Если деньгами светить не будешь, никто тебе ничего не сделает.

Евстратыч благодарно закивал. Засунул деньги за пазуху.

— Потом надежнее перепрячу.

— Дело! Позови Николу.

Мокрый прибежал. Сунулся в каюту.

— Держи, помощник, свою мотю.

— Солдат, век воли не видать, фартовый ты казак. Возьми меня в свою банду, — взмолился Никола, пересчитав полученную от меня «косуху».

— Не получится.

— Нуууу… — заныл.

— Руки с мылом не моешь, портянки не стираешь. Бацилла ты ходячая, а не человек.

— Эээ…

— Ступай, пацанов позови.

Прибежали. Ося, давно вернувший мне саквояж, просунул голову в каюту.

— Звал, дядь Вась?

— Отставить «дядю». Сейчас дуван дуванить стану, награбленное-экспроприированное делить. Мелкие, придумали, что с деньгами делать?

Парни зачесали в затылках и ничего путного не родили. Лишь отказались пока брать свою «мотю».

— Ладно. Держитесь меня. Что-нибудь порешаем. Ты-то, Бодрый, берёшь положенное?

Беленцов молча протянул руку.

На следующий день, ближе к обеду, добрались до деревни Колонец. Евстратыч приткнул лодку к топкому берегу, за которым расстилалась мокрая низменность, переходящая в убранные поля. Чтобы ее можно было пересечь, деревенские набросали нечто вроде гатей.

Моя банда спрыгивала в чавкающий черный ил. С проклятьями в мой адрес вырывала ноги из вязкого плена и выбиралась на более сухой участок.