В кабинете тетрадь у меня лежала с обеда не закрытой. На сегодняшней странице я записал:
22 января, четверг. Письмо в «Зарю» сдано без правок; в номер 23.01. Стрельников на первой полосе; Лысенко в правом подвале три раза; я на второй полосе. Дымов: «Сильно». Письмо Семихина в прокуратуре с 21.01. Производство к 26.01.
Закрыл.
К десяти лёг.
Перед сном у меня точь-в-точь лежали две фразы. Моя собственная, из последнего абзаца письма:«С открытыми цифрами, по бумаге, перед моими избирателями» . И дымовская:«Через четыре дня посмотрим, какое из них сильнее» . На двадцать третье января у меня двенадцать тысяч читателей. На двадцать шестое — следствие в прокуратуре. Между ними — три дня. На эти три дня в моей памяти был свой пункт.
Двадцать третье — открытый митинг в Сухоруковском Доме культуры (с Михайленко и Лысенко на одной сцене). Двадцать четвёртое — отдых, по графику. Двадцать пятое — голосование. Двадцать шестое — первые результаты по округу и районная подсчётная комиссия по протоколам. Двадцать седьмое и двадцать восьмое — пленум ЦК в Москве. Если до двадцать шестого я зарегистрирован как депутат — следствие Семихинской бумаги вынужденно идёт по другому правовому полю; если до двадцать шестого депутатского мандата ещё нет — Семихин успевает.
В этой арифметике у меня всё лежало ровно. И всё же — между двадцать вторым и двадцать шестым у меня внутри стояло то, что у меня в редких случаях стояло за прошедшие годы: ожидание. Не нервное; ровное. Я этим ожиданием не сопротивлялся.
На столе у Валентины осталась копия письма — лист в полтора подвала, на котором завтра проснутся двенадцать тысяч читателей. Я её не убрал. Пусть лежит. Главное за неё уже сказано — типографией.
Глава 16 Голоса
Двадцать четвёртого января, в субботу, к восьми я был в правлении. Двадцать третье, открытый митинг в районном Доме культуры, прошло накануне; я там выступил третьим, после Михайленко и Лысенко, точь-в-точь семь минут, по тем же тезисам, что и в Медведево. Зал был полный: триста двадцать человек, по подсчётам Лёхиной техники. На двадцать третьем по моей реплике в зале прошли два вопроса по молокозаводу, один по школе, ни одного по «делу». Это для меня по двадцать третьему стало хорошим знаком: вопрос по «делу» от Гончарова на Медведевском митинге, видимо, остался единственным; деревня в Сухоруково не стала спрашивать о бумаге в прокуратуре.
К утру двадцать четвёртого у меня по плану стоял«отдых» , но фактически последний день перед голосованием. По форме никакой агитации; на двадцать четвёртое в законе о выборах прямой запрет. По существу присутствие в районе. Тонкая грань.