— Сделает. Не «если», а «когда». Такие, как Семихин, на контроле без дела не сидят: им дело нужно — лицо себе вернуть.
— А Тимофеев? Ему-то верить можно?
Я подумал, прежде чем ответить.
— Тимофеев сегодня сказал, что он не в той линии. Сказал сам, без протокола, без причины. На сегодня — верю. А дальше посмотрим.
Валентина не уточнила. У неё с моими «дальше посмотрим» было определённое отношение: она их принимала как рабочую формулу, не как уход от ответа. За двадцать четыре года она научилась отличать.
Мы допили чай. Я выключил верхний свет; на кухне остался только тонкий жёлтый из коридора. За окном через двор у Артура и Бэлы горело окно; они ужинали поздно, как всегда. У Кузьмичёва дома свет был на втором этаже, у спальной. Тамара ещё не легла.
Берёзы не было.
Я закрыл глаза на секунду.
Открыл.
— Спать.
— Спать, Паш.
В коридоре у двери Катиной комнаты я задержался. У Кати свет ещё горел, но звуков не было; она читала. К контрольной готовилась.
Я не вошёл. Прошёл в спальную.
Лёг. Свет в окне был сдержанный, серый, осенний.
Завтра четверг. Послезавтра пятница. На той неделе отвечать Москве. К концу следующей недели съездить к Сухорукову. В ноябре он на пенсию. В декабре артель. В январе то, чему ещё нет точного срока, но что у Семихина с прокурорским уже в работе.
Перестановка состоялась.
Конфигурация была видна.
Я её увидел сегодня впервые целиком, на одном кадре: Тимофеев в кабинете один, Семихин с прокурорским в коридоре, Дымов в трубке утром, Москва на бумаге вечером, Кузьмич у срубленной берёзы в темноте.
Из этого кадра ничего нельзя было сделать. Кадр для смотрения.
Я закрыл глаза.
И уснул не сразу; перед сном минут двадцать ещё в голове перебиралась карта обкома, в которой теперь рядом с тимофеевской фамилией стояла маленькая особая пометка, я её туда поставил сегодня вечером, в кухне, между ужином и чаем:
«Не в этой линии».
Я этой пометке доверял на сегодня. На завтра — посмотрим. На январь — нет.
Под окном правления Толик ещё возился у УАЗика — левый тормозной барабан он перебирал к концу недели перед ноябрьским московским рейсом. До Москвы — шесть дней. До разговора с Корытиным в его новом-старом министерском кабинете — восемь.
Глава 5 Москва
Поезд Курск-Москва пришёл на Курский вокзал в шесть тридцать утра.
Я ехал в купе, во втором вагоне с конца. Один в купе оказался к двум часам ночи; до Орла со мной ехали двое командировочных из Воронежа, оба сошли, не разбудив. В это время я уже не спал; сидел у окна, смотрел в темноту, в которой за стеклом проходили чужие полустанки.