Каждый из них — на своём месте.

Я тоже на своём.

К семи тридцати позвонил Артур.

— Дорохов, ты в правлении?

— В правлении, Артур. Только что зашёл.

— Тогда кратко по февралю. Завтра в восемь у нас в малой комнате — встреча с Зинаидой по бюджету артели. Нужна твоя подпись на двух договорах. Я заранее согласовал, чтобы к десяти ты был свободен для обкома.

— Восемь беру.

— И по комиссии из Минсельхоза на пятнадцатое-семнадцатое. У них в графике две точки: первая — молокозавод, его принимает Михайленко; вторая — наша артель. По нашей я с Бэлой уже договорился: к понедельнику пятнадцатого она готовит все наши документы по армянской линии, в том числе новые рецептуры.

— Договорено. Тогда завтра в восемь начнём.

В наушнике пошёл выдержанный гудок. К семи сорок ко мне в правление зашла Зинаида. Хоть и воскресенье — она по своей обычной форме под вечер забежала проверить почту.

— Павел Васильевич, я на минуту. Хотела убедиться, что Вы вернулись благополучно.

— Вернулся, Зинаида Фёдоровна. И спасибо, что зашли — воскресенье ведь у Вас.

— На воскресенье у меня свои привычки. Сухоруков в субботу через школу передал Вам записку — она у меня в верхнем ящике.

Она открыла ящик, достала сложенный лист. Подала.

Я раскрыл. Сухоруковский почерк, спокойный.

«Дорохов. С возвращением. Я знал. Пётр.»

Подпись короткая, как и в январе. Без отчества; без формальностей.

— Принял. Спасибо, Зинаида Фёдоровна.

— Не за что. До завтра.

— До завтра.

Она ушла.

Я положил сухоруковскую записку в стол, рядом с январской. Две сухоруковские записки за полтора месяца — это для Сухорукова на пенсии много. Снаружи — он со мной поддерживает связь через короткие тексты. По смыслу — сообщает, что у него внутри всё точно.

Домой я вернулся к восьми; в сенях пахло хлебом. Валентина у плиты с чайником. Катя ушла к себе.

— Паш, чаю налью?

— Налей. Дома он по-другому пахнет, чем в гостинице.

Она налила, поставила, села напротив.

Сидели молча минуту. У Валентины руки лежали на столе; я свою положил поверх её. Не сжимал — просто положил.

— Пора спать, Паш.

— Пора, Валя. Завтра в восемь.

Мы выключили лампу на кухне. Прошли в спальную. Свет от коридора был достаточен.

Я лёг. Валентина рядом.

В окне за двором лежал ровный февральский серый свет. Снег на крыше у Кузьмичёва местами уже подтаял; на скате крыши стояла капля, готовая упасть. В коровнике у дальнего ряда Семёныч заходил на ночную проверку; я этого не видел, но знал по графику. У Артура с Бэлой в Курске свет в кухне горел; они засыпать в воскресенье вечером не торопились.

Я закрыл глаза.