Мы оседлали коней, вывели их на улицу. Когда до станицы добрались, разъехались каждый своей дорогой.

Я по пути собирал в голове услышанное от Никиты и пытался выстроить картину. По большому счету приходилось гадать на кофейной гуще. Но были ниточки, подергав за которые, можно было хоть что-то нужное вытащить.

Если предположить, что Афанасьев перешел дорогу, допустим, Рубанскому — по тому делу, когда Лагутин лишнего у графа в доме узнал, — то картина получалась неприятная. Эта особа сиятельная, по нашим предположениям, здесь как раз и занималась, кроме обычной своей деятельности, еще и темными делишками. А следующие вниз звенья — это Волк, ныне покойный Жирновский. И до всех их мне пока не добраться.

Но вот, например, Студеный, по словам Руднева, тоже работал на Волка — и шанс, что через него можно узнать имеет ли он отношение к делу, имелся.

— Ох, — вздохнул я, — выходит, задачка очень непростая, с кучей переменных.

* * *

На постоялый двор въехал уже, обдумав все это по второму кругу, и сразу увидел бородатую физиономию Степана Михайловича.

— Здорово дневали, хозяин! — окликнул я.

Глаза у него сначала прищурились, потом распахнулись шире.

— О-хо-хо! — протянул он. — Кто к нам пожаловал! Слава Богу, Гриша!

Он разогнул спину, потер больную ногу.

— Ну, иди-ка сюда, казачонок, — сказал уже теплее. — С Рождеством тебя Христовым! С прошедшим, правда, но лучше поздно, чем никогда.

— И тебя с праздником, Степан Михалыч, — ответил я.

— Что мы стоим на холоде? — продолжил он. — Давай, проходь. У меня сегодня, почитай, пусто. Купцы какие-то остановились, да с утра по Пятигорску мотаться уехали, еще не вернулись. Слово молвить не с кем.

— Во, повезло мне, — усмехнулся я, — а и ты, гляжу, гостям рад!

— Рад-рад, куда денусь, — буркнул он, но глаза улыбались. — Коня в конюшню поставим, Прошка присмотрит.

Из-за угла вынырнул знакомый парнишка — вытянулся, окреп чутка с осени. Схватил повод Звездочки, кивнул мне и повел ее к конюшне.

— Ну что, Григорий, — спросил Михалыч, когда мы двинулись к сеням. — С дороги небось оголодал?

— Есть такое, — признался я. — У тебя, чай, банька, случаем, не топлена?

Михалыч хитро прищурился.

— Во-во, — довольно протянул он. — Вчера ближе к ночи топили. Нынче быстро нагреется. Я сейчас прикажу — как раз поснедать успеешь.

— Добре, — улыбнулся я.

— Садись, — кивнул Михалыч на ближайшую лавку. — Сейчас борща наложу.

Я повесил бурку ближе к печи просушиться, поправил черкеску, а когда обернулся, на столе уже стояла большая миска борща, щедро сдобренного сметаной.

— Ну, Гриня, давай, лопай, — хмыкнул Михалыч, опускаясь напротив с кружкой чаю.