Она погладила мою руку. Движение было медленным, гипнотизирующим.

— Пойми меня правильно, мы с отцом желаем тебе только добра, но ты объективно оцени свои шансы. Ты же знаешь, мы с папой люди простые. Выдающейся генетикой мы тебя, увы, не одарили. Уж извини нас за это. Фигура у тебя тяжелая, папина, склонная к полноте. Лицо совершенно обычное, без всякой изюминки, ноги коротковаты. Ты у нас далеко не красавица, Маш. Ты себя в зеркале давно изучала? Ну кому ты еще нужна будешь в твоем возрасте? Тридцать лет – это уже период, когда кавалеры в очередь уже не выстраиваются.

Я сидела, вцепившись свободной рукой в край сиденья табуретки. Дерево болезненно впивалось в кожу. В груди разливался обжигающий холод. Человек, который должен был защищать меня от всего мира, сейчас методично, со знанием дела, ломал мне хребет.

— Мужчины любят красивых, ярких, манких, — продолжала мама, сокрушенно качая головой. — У тебя этого от природы нет. Я еще тогда была удивлена, за что Кирилл тебя выбрал.. Он тебя терпит со всеми твоими недостатками. Обеспечивает, ремонт вот хороший сделал. А ты из-за одной глупой ошибки готова всё разрушить. Кому ты нужна будешь после развода? Помыкаешься пару лет одна, никому не нужная, и заведешь себе сорок кошек. Или найдешь какого-нибудь слесаря пьющего. Иди домой, приготовь хороший ужин, надень красивое белье. Поплачь, попроси прощения за свои истерики. Ты обязана держаться за него обеими руками. Иначе останешься у разбитого корыта.

Я выдернула свою ладонь из-под ее руки.

Вот он – корень всей моей терпимости. Вот откуда взялась эта нездоровая жертвенность, готовность прислуживать Кириллу, угождать ему, игнорировать его инфантильность. Меня с самого детства методично, под соусом бесконечной родительской любви, приучали к мысли о собственной неполноценности. Внушали, что я бракованный товар. Напоминали про тройку по математике, про лишние килограммы в подростковом возрасте, про отсутствие музыкального слуха. Формировали удобную, покладистую девочку, которая должна радоваться любым крохам внимания. Что любой мужчина, обративший на меня внимание, совершает подвиг и делает мне великое одолжение.

Кирилл прекрасно это считывал. Он выбрал меня именно из-за этой вшитой глубоко под корку неуверенности. Он знал, что я буду терпеть. Знал, что моя мама всегда встанет на его сторону, ведь «кому я еще такая страшненькая нужна». Он считал меня своей вечной, покорной собственностью.

Я резко поднялась с табуретки.

— Мам, я поехала.

— Маша, ну куда ты? Ты же даже не поела! Я сырники с самого утра жарила! — она вскочила следом, нервно теребя край передника. Ее лицо исказила обида отвергнутой спасительницы.